Геометрия магии

Предсказания, которые делали ему цыганки, всегда сбывались, и он этим беззастенчиво пользовался.

Первый раз случился, когда он, молодой, вечно спешащий юнец, студент технологического вуза, бежал на долгожданное свидание. Он не был уверен, что нравится девушке хоть сколько-нибудь, однако она была очень симпатична ему, и оттого появившаяся вдруг в поле зрения пыльная цыганка ещё больше показалась Святославу совершенно необязательным, даже ненужным элементом нынешнего момента.

— Позолоти ручку, родной… — нараспев начала цыганка.

Он не отказал себе в удовольствии остановиться и докончить:

— …всю правду расскажешь?

— А то как же. – Она улыбнулась во все свои золотые зубы.

— Ну и что за правда? – ухмыляясь, поинтересовался Святослав; он почему-то разом позабыл и о свидании, и о девушке, от которой добивался взаимности чуть ли не полгода.

— Ждёт тебя будущее яркое, золотое, ослепительное… — вещала предсказательница в обносках.

— А поконкретнее? – И тогда Святослав решил: «Почему бы и нет?» А потому спросил: — Вот если ты такая провидица, скажи, будет ли со мной Лиза?

— Я не провидица, родной, — скромно ответствовала цыганка. – Просто старая и мудрая женщина.

Он уже готов был повторить вопрос или убежать прочь, как пожилая дама заговорила вновь:

— Будет у тебя всё: и Лиза, и Света, и Юля с Наташей. И не они одни. И много денег. И бизнес… Всё счастье мира, о котором другие могут лишь мечтать – и то с оглядкой.

— Так уж прям и всё? – не поверил Святослав. Ведь до того ничто не предвещало ему безбедного, яркого, полного радости существования; напротив, он находился строго в рядах обычных, хоть и подающих надежды студентов.

— Можешь мне верить, родной. – Снова улыбка от уха до уха. – Только учти: ты должен слушать моих товарок и родственниц.

— Других цыганок, хочешь сказать?

— Их самых, дорогой. Всё, что они тебе будут говорить, всё-всё будет сбываться. Но ты должен слушать их, обязательно, и платить им, и тогда слова превратятся в жизнь.

— Ха.

— Не веришь?

— Честно? Не очень.

— А зря. Скоро сам узнаешь и увидишь. А теперь, родной, позолоти ручку?

И она протянула к нему раскрытую ладонь.

Святослав секунду подождал, а потом громко, громогласно расхохотался – так, что его услышали все на улице. Плюнул под ноги цыганке и с диким улюлюканьем, во всём своём наряде молодого и беспечного юнца, каковые толпами бродили, неприкаянные, по улицам города, помчался прочь. Он наконец вспомнил и о свидании, и о Лизе.

Цыганка молча глядела ему вслед, ни словом, ни делом не демонстрируя, что заметила, как заозирались прохожие; как они начали смеяться и перешёптываться, и, оглядываясь на неё, обходить завернутую в разноцветное тряпьё фигуру.

Предсказания, которые делали ему цыганки, всегда сбывались, и он этим беззастенчиво пользовался.

Впервые он попробовал это от нечего делать, иначе и не скажешь. Просто-таки затащил Лизу, с которой уже несколько месяцев встречался, в тёмный подвальчик, где, согласно вывеске, сидела «великая волшебница и ясновидящая Владлена». Лиза упиралась, говорила, давай пойдём назад, невпопад смеялась и делала грустные глаза, однако её никто не слушал. Её не слушали на протяжении нескольких месяцев, ровно с того момента, как их периодические встречи в кафе переросли в нечто большее.

Разумеется, «великая Владлена» была шарлатанкой, и, разумеется, Святослав нисколько ей не верил, и, тем не менее, ему удалось разговорить её, расспросить, выудить о будущем сведений больше, чем она когда-либо кому-нибудь сообщала. Владлена не знала уж куда деваться, когда этот ухмыляющийся юноша допытывался, как он будет жить и с кем, и сколько станет зарабатывать, и вообще что сделает через годы, в кого превратится…

Когда, наконец, Святославу банально надоело мучить цыганку, он схватил её за руку, сунул в ладонь несколько помятых бумажек и, потащив за собой Лизу, был таков. Владлена смущённо и оторопело смотрела на крохотные деньги, в прямом смысле заработанные пОтом – с неё лилось в три ручья, — и в сотый раз размышляла, стоило ли открывать собственное дело. Потому что большинство цыганок, и это знают все, предпочитают странствовать и перебиваться случайными заработками от случайных клиентов.

Предсказания, которые делали ему цыганки, всегда сбывались, и он этим беззастенчиво пользовался.

Безусловно, он встречал среди них не только благообразных женщин, со своим делом, навроде той, как бишь её?.. Вла… Влад… Нет, не вспомнить. Помимо разряженных шарлатанок и обманщиц попадались на его пути и бродяги. Одна из представительниц цыганского рода когда-то была его соседкой, а другая – сокурсницей. Он даже закрутил с обеими роман, а после, конечно же, бросил их, как Лизу до того…

Предсказания, которые делали ему цыганки, всегда сбывались, и он этим беззастенчиво пользовался.

…Он пользовался этим преимуществом, неизвестно как и почему обретённым, и тогда начинал громко, громогласно смеяться, хохотать. Это могло произойти в любом месте, и никто не стал бы ему перечить, поскольку Святослав Родионович Мальков вот уже второй год был бессменным председателем Союза Государств Земли. Выше него не сидело никого; зато под ним – куча народа, вся эта безликая и чёрная, суетливая масса. Не чёрная даже – серая, грязного, неприятного оттенка.

Чего в жизни Святослава Родионовича только не произошло за последние двадцать лет. Он расстался с огромным количеством девушек, и всегда разрыв происходил по его инициативе. Просто он получал то, чего хотел, чего ждал, а дальнейшее его вовсе не интересовало. Он выигрывал в азартные игры, в тотализатор, лото. Он не раз становился обладателем богатых наследств от безвременно умерших дальних родственников. Он двигался вперёд по карьерной лестнице, ничего особенно не изобретая, а предпринимая лишь новые и новые попытки отыскать цыганок, с которыми прежде не общался. Попытки каждый раз оборачивались удачей. И да, он платил им – как мог… как хотел…

…Обрюзгший, потный, одышливый, Святослав Родионович допил из бокала баснословно дорогое красное вино, не закусывая. Вместо этого он привлёк к себе полуголую грудастую девицу и впился брылями в её губки. После чего оттолкнул и ПРИКАЗАЛ:

— Я хочу… побыть один…

Девица – как же её зовут? А, неважно – подхватила разбросанную по полу одежду и выбежала из комнаты одной из его шикарных, разбросанных по целому миру пентхаузных квартир.

Отчего-то на ум Святославу Родионовичу пришла та, первая цыганка, в разноцветных обносках, та, что открыла ему глаза на небывалый дар.

«Вот дура!» — подумал он и сплюнул прямо на пол.

Хрюкнул и стал думать о более насущных вещах: яхтах и катерах… квартирах и домах… деньгах и женщинах… автомобилях… акциях десятков принадлежащих ему компаний…

Но чего-то явно не хватало. Чего же?

В поисках ответа на этот вопрос Святослав Родионович сполз с дивана, с трудом сунул ноги в тапочки, оделся не без проблем и направился к гравилифту.

— Не угодно ли господину… — начал было дворецкий-охранник, но его хозяин лишь отмахнулся, не удосужившись даже состроить недовольную гримасу.

Человек вроде владельца этой десятикомнатной квартиры на сотом этаже имеет право на ВСЁ.

Гравилифт мгновенно домчал его вниз, и Святослав Родионович вышел на улицу.

Воздух будущего полнили летающие машины, звуки голорекламы раздавались повсюду, люди в причудливой одежде сновали туда-сюда… и, конечно, все как один почтительно кланялись, когда он проходил мимо.

На город опустился густой туман, что немного скрадывало радость от созерцания окружающего раболепия.

«Стремиться некуда, — думал Святослав Родионович, — но разве это моя цель? Разве к такой жизни я шёл?»

Да, к такой – и всё же несправедливо, что он, самый обласканный судьбой человек из всех, вынужден страдать по тому, чего у него нет. А у него притом, кажется, есть абсолютно всё…

Кто-то твёрдо схватил его за руку.

Святослав Родионович уже был готов раскричаться на всю улицу, поскольку никто – никто! – не смел так обращаться с человеком, выше которого не находилось ровным счётом никого. Ему нечего опасаться, потому что любой, абсолютно любой бросится на его защиту, рискуя собственными жизнью и здоровьем, и защитит от угрозы, каковой бы она ни являлась. Это в случае, если отыщется на матушке Земле подобный идиот, тот, кто не знает в лицо и по деяниям самогО Святослава Родионовича Малькова и попытается поднять на него руку.

— Да я… тебя… в порошок… — задыхаясь из-за набранных за двадцать лет килограмм, просипел председатель.

— Не волнуйся, родной, это всего лишь я.

Он обернулся – и обомлел.

Это и правда была всего лишь она, та самая цыганка, которая рассказала ему о его необыкновенном даре, о безоблачном будущем, всемирном могуществе. Внешне, что поразительно, она вроде бы ничуть не изменилась: какой была два десятка лет назад, такой и осталась. То же смуглое лицо, то же тряпьё вместо одежды…

Святослав Родионович расхохотался, громко, громогласно. И сказал, как всегда, через силу:

— Давай, цыганочка… предскажи-ка мне… судьбу…

Но она лишь кратко помотала головой.

Он взъярился.

Но ничего произнести не успел, потому что заговорила она:

— Судьба твоя давно предсказана, дорогой, но настало время платить.

И, раскрыв рот, он, против свой воли, против воли собственно мироздания – и никак иначе! – стал слушать ужасные вещи. Кошмарные, жуткие события и случаи описывала ему цыганка, бесстрастным, ровным, спокойным голосом, холодно, морозно глядя своими глазами в его заплывшие жиром глазки.

Он попытался вырваться, но не смог: она держала слишком крепко. Он хотел позвать на помощь – и не сумел. И никто, никто вокруг не рвался вперёд, не рисковал жизнью и здоровьем, дабы оградить его от причиняемого зла.

«Почему? Как так?! Невозможно!..»

Взор у него помутился.

Цыганка произнесла последние слова, в которых он каким-то чудом умудрился расслышать «разорение» и «кончина», и только затем отпустила его потную необъятную руку.

Он рухнул на колени. Слёзы сами собой полились из глаз.

— Будь ты… проклята… Будь ты…

Но теперь она молчала. И так, молча, она сплюнула на тротуар рядом с ним и, развернувшись на каблуках старых, видавших виды сапожек, скрылась в тут же поглотившем её непроглядном молочно-белом тумане.

Он не видел их, но они смотрели на него. Они все – все разом смотрели на него. И переговаривались. …А потом раздался смех – громкий, громогласный… в котором он потонул…

Предсказания, которые делали ему цыганки, всегда сбывались, и он этим беззастенчиво пользовался…

(Апрель 2022 года)

Наркотик жизни

Игла нашла вену и аккуратно вонзилась в неё. Пальцы нежно нажали на поршень, и красная жидкость влилась внутрь организма. Потекла, зациркулировала. Не кровь, но новый, мощный наркотик. Игорь Фомин ввёл себе всю дозу целиком.

Сделав это, мужчина откинулся на спинку дивана, в котором полулежал. Сколько ждать «прихода», он не знал: наркоторговец не сообщил. Когда Игорь заподозрил, что тот не до конца честен, низкорослый толстяк с поросячьими глазками сказал, что сам ещё не пробовал «новинку». Да, так эта штука и называлась – «новинка». Предельно ёмко и честно.

— Не в курсе, — ответил торговец, имея в виду, когда красная хрень начнёт действовать. – Но, говорят, ты сразу почувствуешь.

— Кто говорит?

— Те, кто продали мне его.

— И кто это был?

Наркоторговец промолчал.

— А может, ты вовсе не специалист в… хм… этой области? – усомнился Игорь.

Тогда мужчина вытянул руки и показал исколотые иглами вены. Все вопросы были сняты.

Игорь скривил губы. Что-то останавливало его от покупки и даже тянуло прочь, назад, домой. Но он всё же достал из кармана деньги – весьма приличную сумму, тем более для одной порции. И купил шприц с залитой в него красной жидкостью.

— Приятно иметь с вами дело, — весело произнёс наркаш – и подмигнул.

Никак не отреагировав, Игорь развернулся и пошёл прочь. Сел в мобиль, взлетел и направился наконец к дому, где проживал.

Его квартира располагалась на сто двадцатом этаже небоскрёба. Чего только она не перевидала за сорок с лишним лет жизни владельца. Неожиданные взлёты и болезненные падения. Красивых (и не очень) женщин. Весёлые, безудержные, опасные попойки. Сомнительных личностей. Полицейских, врачей… И ещё кучу всего. Но, если торгаш не врал, то, что ожидало Игоря, затмит любые возможные переживания.

«Надеюсь, что так, — думал он. – В противном случае, придётся искать этого негодяя, чтобы заставить вернуть деньги. Возможно, их даже придётся выбивать, при помощи кое-каких знакомых. А это опять проблемы, опять заботы и треволнения, которые, честно признаться, сильно утомили…»

Рассуждая об этом и о прочих превратностях жизни, Игорь слушал размеренное тиканье настенных часов. Он не мог бы сказать, сколько прошло времени, только вот, по словам торговца, «новейший и удивительно сильный наркотик», кажется, и не думал начинать действовать. Игорь закатил глаза: значит, всё-таки придётся устраивать разборки. Ладно, во всяком случае, он был к этому готов.

Он решил встать с дивана, чтобы выпить воды, поскольку в горле ужасно пересохло, как вдруг понял, что не может двинуться с места.

«Началось, что ли?» — без особого ажиотажа подумал опытный нарконавт Игорь Фомин.

Ну хотя бы так в общем-то.

Игорь лежал, недвижимый, словно оцепеневший. Состояние и не думало проходить, а лишь усугублялось. Озноб растёкся по членам, и они отяжелели, будто налившись свинцом.

Он хотел было подумать, что не ожидал чего-то конкретного, но при этом происходящее его совсем не радует… однако все мысли будто выветрились из головы. Сосредоточиться не получалось; мыслительный процесс не просто замедлился — остановился.

А затем кто-то поздоровался с ним:

— Привет!

Огромное красное пятно, похожее на громадное кровяное тельце, парило впереди. Какое-то время – может, пару секунд, а может, несколько лет — оно висело неподвижно, но потом внезапно раздалось, отрастило голову и конечности и превратилось в человечка метр ростом. Красный человечек, выпуклый и смехотворный, смотрел на Игоря вроде бы изучающе – сложно быть уверенным, когда у того, кто с тобой разговаривает, нет лица.

«Интересно, а у него есть передняя сторона и задняя? – неожиданно задался вопросом Игорь. – Или только передняя? Или две задних?»

Игорь знал, что нужно делать, когда видишь красного человечка. Или зелёного, если на то пошло. Но он и так лежит, недвижим – куда дальше-то? Да и человечек, ему явившийся, ежели разобраться, не очень тянет на привычного, сто раз замеченного в светофорах…

— Привет! – повторил человечек с тем же выражением.

— Привет! – в тон ему откликнулся Игорь, впрочем, не разжимая губ.

— Как тебе тут? Ничего?

— Ничего. Правда, не развернуться.

— Понятно. Ну ладно, бывай, мне пора.

И красный человечек развернулся, чтобы уйти.

— Погоди! – попытался остановить его молчащий и одновременно разговаривающий Игорь.

Но человечек не слушал. Он двигался вперёд… вернее, туда, где раньше было такое направление, потому что теперь мужчина не был уверен в том, где находится. И что в принципе существуют понятия вроде «вперёд» и «назад».

Словом, человечек удалялся. И Игорь осознал, понял, догадался: того надо остановить. Непременно, во что бы то ни стало. Иначе – всё!

Ко «всему» Игорь был не готов, а потому ринулся вслед за уменьшающимся в размерах незваным гостем — естественно, не вставая с кровати. Человечек тем временем становился меньше и меньше и уходил дальше и дальше, а Игорь бессмысленно, но отчаянно пытался его нагнать внутри гигантского расплывшегося пятна, в которое превратилась квартира. Вопросы «Где я?», «Что случилось?», «Есть ли на свете Бог?» или, допустим, «Что я ел на завтрак?» не слишком волновали мужчину. Главное – догнать человечка.

А тот был быстр. Чертовски быстр! Только Игорь стал думать, что настигает бегущего (или удаляющегося, или исчезающего), как время растянулось в одну бесконечную линию, на одном конце которой находился сам Игорь, а на другой – возмутитель его спокойствия. Сжав зубы – образно, наверное, а возможно, и взаправду, — он гнался и гнался, и гнался за проклятущим человечком сквозь кисель из времени. Затем – сквозь кашу из пространства. Сквозь первозданный хаос. Сквозь целую вселенную…

«Да он специально старается мне помешать! — мелькнула догадка. – Издевается, надо думать?»

И тотчас, следом, появилась мысль, что к нему вернулись мысли. Или, по крайней мере, возвращаются.

— Зачем я тебе? – вопросил человечек, оборачиваясь и застывая на миг – а может, на вечность.

Но Игорю только того и надо было. Он ринулся вперёд, прыгнул, наскочил на мерзавца – и наконец-таки поймал его!

— Что ты натворил, сумасшедший! – раздался с противоположной стороны полный самых разных чувств голос. Боль, отчаяние, непонимание, страх… чего только Игорь в нём не услышал.

Обернувшись, Фомин понял сразу несколько вещей.

Во-первых, что он опять способен двигаться. Во-вторых, что он стоит, а не лежит. И в-третьих, что его комната окончательно пропала вместе с негодяйским красным человечком, а им на смену пришло некое техногенное помещение. Судя по всему, центр управления или что-то наподобие того. Просторная «комната» с металлическими стенами и потолком, помигивающая лампочками, ощетинившаяся рычагами, выпирающая разноцветием кнопок и работающих экранов. Откуда-то сверху лился яркий свет.

— Где я? – не до конца придя в себя, вопросил Игорь.

— Он ещё спрашивает! – воскликнул, вероятно, тот же, кто обращался к нему ранее. Человек. С виду, самый обычный; возможно, учёный. По крайней мере, он был сед и носил белый халат вроде тех, что надевали учёные мужи в мире, оставшемся где-то позади погони за трудноуловимым человечком.

По бокам гипотетического учёного стояли ещё двое таких же, как он: примерно того же роста и комплекции, в похожей одежде.

— Я ничего не делал! – на всякий случай уведомил Игорь.

— Ну конечно, ничего! Очень подходящее слово! – продолжал изливать эмоции неизвестный учёный. – Именно в него мы все и превратимся!

— Почему? – тупо спросил Игорь.

— Потому что один чёртов идиот сломал генератор, дёрнув рычаг перегрузки, и скоро квантовая станция взорвётся, разметав по вселенной…

Он что-то ещё говорил, и кричал, и вопил… а потом плакал… и все остальные тоже рыдали… Кроме Игоря: он не кричал и не рыдал. Он даже не слушал. Он пытался понять, что же случилось.

И с трудом, но ему это удалось, когда он повернулся и на глаза попался здоровенный КРАСНЫЙ рычаг.

— Так это в тебе всё дело, — с непонятным выражением проговорил Игорь.

Его рука будто сама собой опустилась в карман куртки, которая почему-то была на нём надета… и пальцы нащупали внутри что-то длинное, пластмассовое и острое. Шприц!

Не веря глазам, Игорь извлёк из кармана неначатую дозу «новинки». Наркотик озорно поблёскивал жидким красным телом в свете горящих лампочек и экранов, а также в отблесках и искрах начавшей распадаться реальности.

Учёные стояли на коленях и истово молились.

А Игорь закатал рукав куртки и вколол себе всю дозу наркотика. Как тогда, в первый раз. И принялся терпеливо, даже с некоторой скукой, ждать, когда «новинка» подействует. В процессе он с удовольствием наблюдал, как от реальности откалываются светящиеся, люминесцентные куски и, под аккомпанемент творящегося вокруг звукового ада, гаснут, обращаясь в ничто.

Перехода на сей раз не случилось – просто кто-то вырубил свет. Вместе со светом исчезло и всё остальное: молящиеся учёные, металлическое помещение, рушащаяся реальность… цвета, звуки… Короче говоря, ВСЁ.

— Эй! – крикнул Игорь, но не услышал ни себя, ни ответа.

Темнота, между тем, пропала, и осталась лишь пустота. Пустота была всеобъемлющей. Удивительно ненаполненной и такой же скучной.

Что делать, чем себя занять, Игорь не имел ни малейшего представления. Скрестив руки на груди, он отдался на волю ожидания.

Когда в очередной раз прошло неведомое количество времени, к Игорю обратился новый голос – теперь уже до кошмарного звучный, раздающийся отовсюду и явно не человеческий:

— Зачем, Игорь?

Тот пожал плечами. И спросил первое, что пришло в голову:

— Ты – Бог?

— Можешь считать и называть меня так. Теперь это уже не имеет значения.

— А точно?

— Ты не веришь собственному Богу?

Игорь опять пожал плечами – и вдруг ощутил явный дискомфорт при этом движении. Он обратил взор на руки и с очень неприятным чувством узнал, что они исчезают. Увидеть подобное в пустоте, когда не убеждён до конца в существовании самого себя, — весьма маловероятно. Ну, по крайней мере, крайне затруднительно. Однако что-то подсказало Игорю правильный ответ.

— Это был я, — уведомил «Бог».

— Ну спасибо, — отреагировал мужчина, постепенно перестававший быть мужчиной. Да и человеком, если на то пошло. – И что дальше?

— Ничего, — ответил «Бог».

— Как ничего?

— С этого всё началось, и к этому всё приходит, потому что…

— А покороче?

— А покороче: не надо гоняться за кем ни попадя, и дёргать всё подряд тоже не стоит! – немного выйдя из себя, если вы меня понимаете, прокричал «Бог». — Ясно?

— Ясно, — сказал довольно умиротворённо почти растворившийся Игорь. – Чего ж тут неясного?

И исчез.

Исчезло и всё остальное…

…Прежде чем появиться.

Раздался крик. Потом – голоса: взволнованные… радостные…

Руки потянулись и взяли ребёнка, и прижали к груди. Младенец истово верещал. Люди в белых халатах, окружившие женщину и дитя, довольно улыбались.

«Что это? Где я? Почему?» — задавался извечными вопросами ребёнок.

И тут его взгляд упал на пустой шприц, который держал в руках один из докторов. Рядом с медицинским работником, на металлическом подносе, лежало ещё несколько таких шприцев. Каждый – полный какой-то неизвестной красной жидкости.

— Спасибо вам! Спасибо! Спасибо!.. – говорила и говорила мать, целуя новорожденного в лобик.

— Я знал, Марк, что впрыскивание активированной крови поможет, — сказал врач, стоявший слева.

— Это было очень опасно! – откликнулся его коллега, такой же седой и одетый в белый халат. – Заряженная кровь потенциально способна усиливать реакции организма, пробуждать его к жизни, но её влияние на человека, тем более новорожденного, до конца не изучено.

— Однако всё обошлось, — вступил в разговор третий. – А вообще, коллеги, это можно обсудить и позже.

Но мать ребёнка всё равно их не слушала; её внимание было полностью сосредоточено на любимом розовом комочке.

— Игорь, — произнесла она. – Я назову его Игорь.

— Прекрасное имя, — отозвался один из врачей.

Младенец увлечённо сосал грудь. Он силился понять происходящее – и не мог. Голова словно опустела; мысли не просто замедлились – исчезли. Окружающий мир превратился в патоку, в кисель.

Врач, стоявший посередине, продолжал радостно и доброжелательно улыбаться.

После чего – исчез. Исчезли и остальные.

А уставший, но сытый, младенец закрыл глаза. И заснул.

Заснул, чтобы увидеть свой новый сон.

(Апрель 2022 года)

Ярость звёзд

15 апреля 2235 года космический корабль «Геракл-1» отправился исследовать отдалённые уголки Галактики. Экипаж «Геракла» составляли самые лучшие и опытные представители своего дела.

В результате несчастного случая, вызванного не определённого рода аномалией, связь с астронавтами потеряли. Попытки восстановить контакт ни к чему не привели.

Было принято решение считать экипаж корабля пропавшим без вести.

Ровно через год, по окончании операции, связанной с рутинной работой космического сборщика «Гермес-5» на одном из крупных астероидов, пилот судна Хироюки Тачидзаки зарегистрировал нечёткий входящий сигнал. Тачидзаки попытался ответить на него, но потерпел неудачу.

Тем не менее, передача, ведущаяся при помощи азбуки Морзе, не смолкала. Астронавт включил запись.

Начав дешифровку, Тачидзаки с удивлением обнаружил, что слышит в обрамлении тире и точек не предупреждение или мольбу о спасении, а двоичный код. В какую именно картину складываются нули и единицы, гражданин Земли не знал. Правда, судя по тому, чтО Хироюки успел расшифровать, неизвестный контактёр передавал последовательность нот и аккордов.

Тачидзаки постарался определить источник информации, однако безуспешно. Ещё некоторое время приём продолжался, а потом неожиданно прекратился. Разумеется, о случившемся астронавт немедленно доложил начальству.

Попытки с Земли установить место происхождения сигнала тоже ни к чему привели.

Зато «письмо» из космоса удалось прочесть целиком. После тщательного анализа, к которому привлекли не только специалистов по полётам к звёздам, но и виднейших музыкантов, стало ясно, что Тачидзаки зарегистрировал некое неизвестное доселе, очень необычное музыкальное произведение. Хироюки посчастливилось в виде цифр полностью записать неузнанную партитуру, прежде чем она так внезапно пропала из радиоэфира. Восстановленный из разрозненных кусков, опус получил название «Симфония сингулярности».

Чтобы исполнить «Симфонию», в крупнейшем планетарном актовом зале «Титан» собралось более двухсот профессионалов: скрипачи, тромбонисты, клавишники, барабанщики и не только. Дирижировал оркестром сам маэстро Рылинский.

Известнейшие люди и обычные трудяги в огромном количестве пришли послушать сочинение безымянного автора родом из неустановленной точки Вселенной. Концерт записывали, транслируя в прямом эфире по телевидению, радио и Интернету.

Вот как всё было.

В зале погас свет, включились прожектора, и представление началось. И чего бы ни ждали гости, то, что они услышали, превзошло, как принято говорить, все их ожидания. В любом смысле. Дело в том, что мелодия была столь масштабна, странна и несуразна, будто вовсе не предназначалась для человеческих ушей.

Слуха пришедших в «Титан» коснулась, а точнее, обрушилась на него некая первобытная мощь, пересыпанная где-то чуднЫми, а где-то даже пугающими музыкальными решениями. Удивительное сочетание нот, отсутствие привычной мелодики как таковой, скачкообразный ритм, непредсказуемые паузы… Автор «Симфонии сингулярности», кем бы он ни был, словно бы отрицал, отбрасывал весь опыт по созданию произведений музыки, вместо него предлагая нечто одновременно нелепое, глобальное и кошмарное.

Когда фантасмагоричное творение внезапно закончилась, будто оборвавшись на полуфразе, прожектора в зале погасли, а свет вновь зажёгся. Но никто не в силах был аплодировать.

И по всей планете слушатели пребывали в ошеломлённом молчании.

В тот же самый миг, когда отзвучала последняя нота «Симфонии» (наверное, по необъяснимому стечению обстоятельств), в небе над Сверхмосковией, где проходил знаменательный концерт, открылась пространственно-временная прореха.

Безусловно, учёные не сразу поняли, что прореха именно пространственно-временная. Когда же последние сомнения исчезли, был снаряжён и отправлен внутрь висящего над столицей разрыва космический корабль «Геракл-2».

И снова только лучшие вошли в состав. Работники ЦУПа отслеживали каждый шаг, каждое действие астронавтов – но это не помогло. Стоило кораблю исчезнуть за пределами внезапно возникшей прорехи, как она тотчас схлопнулась. Кажется, звездолёт повторил судьбу своего тёзки.

Тем временем…

После нескольких секунд светового и звукового хаоса, к которым оказались не готовы опытные астронавты, «Геракл-2» вывалился из второго континуумного разрыва в неизведанной части вселенной и рухнул посреди какого-то космического тела. Дыра в небе моментально затянулась, лишая возможного пути назад.

К счастью, никто из экипажа серьёзно не пострадал. Вот только не удавалось определить местонахождение, и сАмые звёзды, отображавшиеся на экранах мониторов, выглядели чужими и точно бы враждебными. Во всяком случае, никто из людей прежде не видел подобных созвездий. На связь с ЦУПом выйти не удалось… А затем, буквально пару минут спустя, системы космолёта перестали работать.

Тогда приняли решение полным составом отправиться наружу, для исследования вновь найденной территории.

Люк пришлось открывать с помощью аварийной системы. Когда с этим покончили, шесть астронавтов, облачённые в скафандры, выбрались на каменистую, мёртвую землю и огляделись. Кругом, насколько хватал глаз, простирался однообразный серый пейзаж без малейших признаков жизни и присутствия разумных существ.

Между тем, было установлено, что атмосфера чуждого небесного тела необъяснимым образом практически соответствует земной. Скафандры, впрочем, решили не снимать, поскольку сведений о возможных опасностях, таящихся вокруг, покуда у экипажа второго «Геракла» в наличии не имелось.

Вдруг один из астронавтов, пользуясь навигатором, обнаружил некую значительную по размерам, явно искусственную конструкцию. Посовещавшись, решили отправиться туда.

Шли достаточно легко, но пребывали в крайне мрачном расположении духа, что вполне понятно: перспективы по спасению и возвращению на Землю оставались более чем туманными. Наконец впереди показалась первая цель их путешествия, и едва это случилось, шестеро опытных мужей и дам разом остановились. Они опешили, не могли поверить собственным глазам. Перед ними, в нескольких сотнях метров, находился потерпевший, похоже, крушение космический корабль.

Они двинулись дальше, и когда очутились достаточно близко, изумлению их не было предела. Перед астронавтами возвышался потерянный, казалось, навсегда «Геракл-1».

Рядом с кораблём – никаких признаков людей. Внутри – когда забрались в открытый люк – тоже никого. Системы корабля не подавали признаков жизни. И только на бездействующей приборной панели своеобразным отголоском затерянного в дымке прошлого лежал забытый или оставленный кем-то листок. На листке латинскими буквами – короткая записка, бессмысленная и неведомая, к тому же неудобочитаемая, возможно, начертанная впопыхах. Определить значение написанного не удалось. Создавалось впечатление, что буквы и знаки сосуществуют на белом листе бумаги в совершенно произвольном порядке.

Долго биться над разгадкой не позволили дальнейшие события. Вновь задействованный, сканер обнаружил в относительной близости некое рукотворное сооружение. Поэтому, прихватив с собой необычайную записку, опять отправились в путь.

На сей раз, ведомые красным маркером на экранах, двигались чуть дольше. Искомое сооружение, если верить навигатору, располагалось за высокой и широкой скалой. Обогнув её, шестеро космических путешественников наткнулись на картину, которая перевернула мир в их глазах.

Посреди безжизненного каменного ландшафта возвышалась громадная одиночная постройка. Какого-то мшистого или земельного оттенка, она переливалась в свете далёких неразгаданных созвездий непередаваемыми цветами. Но это было не самое поразительное. Наиболее впечатляющее и ужасающее заключалось в том, что архитекторы, воздвигавшие строение – кем бы они ни являлись, — словно бы отринули все правила Евклидовой геометрии. Части колоссального здания находились по отношению друг к другу под такими углами, вообразить и, уж тем более, воплотить в реальность которые не под силу ни единому человеку. Инопланетный храм, а возможно, хранилище, дом или что угодно иное, одинокое, беззвучное, звало и влекло к себе ужасом тайны, неким неопределяемым чувством, которое и рождало в сердцах завороженных его видом людей.

И, зачарованные жутким, но неотвратимым зрелищем, они подошли почти вплотную. Когда это случилось, удалось в деталях разглядеть циклопические, уходящие в недосягаемую высь полукруглые ворота. На фоне здания люди выглядели жалкими, беззащитными букашками.

Слева и справа от ворот возвышались многометровые колонны, низ которых усеивали крупные знаки, не имевшие ничего общего с земной письменностью.

Повинуясь неожиданному порыву, астронавт, у которого находился листок с загадочной псевдолатинской надписью, вытащил его и, как мог, прочёл зафиксированное неряшливым почерком вслух. Заканчивалась фраза чужеродным, но отчего-то смутно знакомым человеку звукосочетанием «фхтагн».

В тот же миг, сотрясая воздух, задвигались гигантские створки. Смрад и изначальная тьма ринулись наружу, туда, где правило бал нелепое подобие солнечного света, чтобы смести его со своего пути, поглотить, уничтожить на веки вечные.

А следом явился Он. И протянул к ним бесконечные, бессчётные отростки…

…Когда всё было кончено, Ньярлатхотеп огляделся по сторонам всей своей богомерзкой массой. На некотором отдалении Он заметил вторую потерпевшую крушение машину. К ней и направился, минуя машину первую: с ней, а равно и с её экипажем древнее божество уже успело разобраться.

Приблизившись к кораблю, Ньярлатхотеп запустил внутрь отросток. Он шарил и шарил в тщетной попытке выяснить хоть что-то о тех никчёмных созданиях, кои осмелились прийти к Нему и разбудить второй раз за прошедший, по Его представлению, совсем невеликий промежуток времени. Тёмные боги, а равно и Он, находились во Вселенной так давно и готовы были существовать ещё столь долго, что земной год казался Им лишь мигом – быстротечным, почти что мертворождённым.

Не в силах обнаружить ничего о месте обитания безрассудно наглых и бесконечно глупых визитёров, Ползучий Ужас переполнился праведным, с его точки зрения, гневом. Он разрушил летающую машинку, но это не принесло никакого облегчения.

Минуло неопределённое количество времени.

Ньярлатхотеп уже собирался вернуться обратно, в дом-храм на краю Вечности, в законную обитель и колыбель, когда прямо над Ним разверзлась дыра в континууме, дабы, судя по всему, исторгнуть из своего разверстого чрева очередных возмутителей спокойствия.

И тогда Он закричал. Не как кричит живое существо, в злобе либо страхе, но как безумно вопит создание, полностью сотканное из мрака, смерти и безысходного отчаяния других.

И земля содрогнулась под Ним, и воздух загустел вкруг Него, и небосвод над несоразмерным, титаническим, вселяющим первозданный Ужас телом окрасился в чёрные тона. Расстояние не имело для Ньярлатхотепа смысла: Он способен был и теперь уже алкал стремительно, неуловимо путешествовать сквозь космическую тьму, лишь бы отыскать тех, кто вторгался, тревожил и мешал спать, посягнув на исконное, нерушимое право!

Разгневавшийся сверх меры, владыка страха сходил с ума от ярости, и яростью Его можно было крошить звёзды…

(Апрель 2022 года)

Пластилиновый Апокалипсис

Институт Религиозных Технологий. Плохо проветриваемый кабинет заволокло густым синим дымом, аромат которого напоминает одновременно хвою, мяту и цитрусы. В этом запахе есть что-то декадентски-песневелое, неуловимо-ктулхоидное, ускользающе-бодлеровское, и одновременно с этим что-то почти апостольски аскетическое. Пространство и время разрезается на лоскуты стробоскопическими лучами дрим-машин. В дыму тонут стеллажи книг, беспорядочно разбросанные бумаги, тихо шелестят узоры на персидских коврах. Буквы переползают с книги на книгу, из-за чего названия невозможно прочитать, как в сновидении. Дым и узоры наслаиваются на фигуры двух персонажей, обволакивают их, превращая их образы в медленно перетекающие друг в друга арабески. Из-за этих спецэффектов разглядеть персонажей сложно, но хорошо различимо то, о чём они говорят…

— А как вам вот такая тема: «Каннабиноиды как фактор коллективного импринтирования Нейросоматического Контура в Эпоху Пророков»?

— Да, в народе давно говорят, что не обошлось без этого. Вы верно мыслите — этот тип медиаторов располагает не только к получению Откровения, но и к его интерпретации — и есть многочисленные свидетельства реального использования: пилюли Хасана ибн Саббаха, следы древней пыльцы в развалинах Храма Соломона… Тема действительно интересная, но такое исследование не дадут профинанисировать табачные и алкогольные корпорации…

— А каннабиноидные корпорации?

— Они находятся глубоко в подполье, и мало заинтересованы в фундаментальных исследованиях. Разве что целью будет не коммерческая выгода, а обретение нового метафизического статуса — но безумцы в таком бизнесе долго не живут. А так, идея сама по себе не плоха, но тут нужно искать особый подход…

— Знаете кто меня на эту тему натолкнул? Даджал.

— Даджал? Собственной персоной? Очень любопытно! Как же вы его нашли?

— Никак, он сам нас нашёл. Недавно мне написал молодой человек, заглянувший, судя по всему, в Зеркало Иблиса. То, что он описывает, в принципе соответствует нашим представлениям о природе этого объекта — Зеркало трансформирует заглянувшего раз и навсегда, на уровне биохимии. Собственно говоря, Апокалипсис, похоже, отменяется — не нужно дожидаться Страшного Суда, чтобы воскреснуть…

— Почему же Апокалипсис отменяется?

— Даджал перекурил пластилина, пока смотрел в Зеркало, и сделался совсем торчком. Теперь ничто не сможет вырвать его из созерцания полиморфро-извращённых экстатических галлюцинаций — он будет всё глубже интерпретировать созерцаемое Откровение, всё глубже и глубже зарываясь в нейросоматические узоры — а на таком уровне детализации, зарываться в них можно неизмеримо долго. Если и будет какой-то апокалипсис — то только пластилиновый.

— Да, вот поэтому-то я тоже не стал пророком…

Pan-Pan

Я, возгордился как Сатана, понадеявшись, что смогу прожить без любви.

Муж и Жена — одна Сатана. Две монады, достигшие целостности, Единое, отражающееся во Многом; Многое, противостоящее Единому; Единое, включающее в себя противостоящее Многое; и так далее…

Рога-громоотводы. Поэтому, он или она — рогат или рогата. Сатана — это он или она? Трудно сказать определённо. Рогатый/ая Матереотец. Рога-громоотводы улавливают молнии. Ноосферная дуга. Спрайты — это тела эгрегоров, подсвеченные эффектом Кирлиан. Рогатый Отец или Рогатая Мать изображается непременно с рогами, даже если он или она — насекомое. Особенно если он или она насекомое…

Руны танцуют как игрушки на ёлке, галактики кружатся в небе, рогами в небо, рогами в молнии, молнии мне в рога! Высоковольтная дуга, во избежание — не дотрагивайтесь до оголённого… Не дотрагивайтесь до оголённого Пана, до обновлённого Пана не дотрагивайтесь Откровением Иоанна! Не дотрагивайтесь спектральным диапазоном до вывернутого Канта, во избежание… Пан, Пан, Ио Пан! Иоанн! Ио-анн! Откровение — в чреслах твоих!

Телом единый с Древом Предела, руки его как мощные ветви, ноги как глубокие корни, роги его — как громоотводы. Мир освещает пылающим сердцем — всё это — Пан, Миродержец Рогатый!

Пан! Пан! У кого встаёт по утрам? Пан, Пан, румян-молофьян! Пан, Пан, пройди по торсионным полям! Пан, Пан, по невозможным мирам! Пан, Пан, горсти семян в извилины нам! Горсти спор в извилины нам! Горсти имён в извилины нам! Пан! О, Пан! Ио, Пан!

07/08/2022

———————————————

Примечания:

«Pan-Pan» — сигнал в голосовой радиотелефонной связи, обозначающий возникновение аварийной ситуации, при которой транспортное средство (судно, самолёт и т. д.) и его пассажиры подвержены конкретной угрозе, однако отсутствует угроза их жизни или самому транспортному средству, а немедленная помощь не требуется.

Эгрегор (стражи) — в оккультных и новых (нетрадиционных) религиозных движениях — душа вещи, «ментальный конденсат», порождаемый мыслями и эмоциями людей и обретающий самостоятельное бытие. С точки зрения биоэнергоинформатики «эгрегор» — энерго-информационная структура, изначально возникающая из сонаправленных эмоций и мыслей группы людей, объединённой общей идее . «Под эгрегорами понимаются иноматериальные образования, возникающие из некоторых психических выделений человечества над большими коллективами. Эгрегоры лишены духовных монад, но обладают временно сконцентрированным волевым зарядом и эквивалентом сознательности.» Роза Мира

Спрайт (англ. sprite — фея; эльф) — вид электрических разрядов холодной плазмы, бьющей в мезосфере и термосфере. «Молния во время грозы может создать поле электрической напряженности в пространстве над собой, что визуально будет выглядеть как вспышка света странной формы, которая обычно называется спрайтом. Мы сейчас понимаем, что специфические разновидности молний могут вызвать такой эффект выше в атмосфере». Вспышки в стратосфере, мезосфере и термосфере, направленные вверх, вниз и горизонтально, подразделяются на спрайты, синие струи, тайгеры и Эльфы. Окраска вспышек и их форма зависит от высоты, на которой они происходят. В отличие от наблюдаемых на Земле молний, эти вспышки имеют яркий цвет, обычно красный или синий, и покрывают большие пространства в верхних слоях атмосферы, а иногда простираются до границы с космосом.

Эффект Кирлиан — плазменное свечение электроразряда на поверхности предметов, которые предварительно помещаются в переменное электрическое поле высокой частоты 10-100 кГц, при котором возникает поверхностное напряжение между электродом и исследуемым объектом от 5 до 30 кВ. Эффект, подобно статическому разряду или молниям, наблюдается на биологических объектах, а также на неорганических образцах разного характера. Для живых объектов интенсивность и конфигурация излучения зависит от электрической проводимости организма что обусловливается многими параметрами — в том числе и психоэмоциональным состоянием испытуемого.

Древо Предела, Мировое дерево — мифологический архетип, вселенское дерево, объединяющее все сферы мироздания. Как правило, его ветви соотносятся с небом, ствол — с земным миром, корни — с преисподней. Самая распространённая репрезентация мифологической середины мира — сакрального центра вселенной, выполняющего гармонизирующую роль.

В «Калевале», карело-финском поэтическом эпосе (в подзаголовке значилось: «финские народные песни»), образ «большого дуба» означает мировое древо, которое уходит корнями в земную толщу, а верхушкой достигает небес.

В скандинавских мифах — вечнозелёное древо жизни Иггдрасиль, пропитанное живительным священным мёдом. Это громадный ясень, который является структурной основой всего сущего и соединяет собой девять миров. На вершине дерева сидит орёл, корень подгрызают змеи и дракон Нидхегг. Слово «Иггдрасиль» буквально значит «конь Игга», то есть конь Одина.

В Коране оно называется сидрат аль-мунтаха — Лотос крайнего предела (в суре 53:14). Это огромное дерево над седьмым небом является высшим пределом для тех, кто поднимается с земли, и для того, кто нисходит от Аллаха.

В каббале о Мировом древе также говорится: 92. Рав Паалим он и Мекабциэль — Многодейственное и Собирающее это высокое древо, самое большое из всех. Из какого места вышло оно? Из какой ступени произошло? Вновь указывает нам источник — из Мекабциэль, потому что он — высшая ступень, скрытая, которой никто не видел. Всё есть в ней, она собирает в себе весь высший свет. И всё исходит из неё. (Книга «Зоар»). В данном отрывке имеется в виду, что древо — высшая ступень познания для существ нашего мира. С ним связано конечное исправление («гмар тиккун»), полное исправление всех свойств в конечном состоянии мироздания.

Торсионные поля — термин, первоначально введённый математиком Эли Картаном в 1922 году для обозначения гипотетического физического поля, порождаемого кручением пространства. Источником поля является все, что вращается, – от звезды до обычного маховика. Но причиной может быть не только вращение. Если какая‑то система не скомпенсирована по спину и имеет не нулевой суммарный момент, тогда тоже появляется торсионное поле. Например, заряд поляризует вакуум и создает электромагнитное поле. Но одновременно – поскольку в фитоне кольца электрона и позитрона разошлись, сдвинулись – появилась и спиновая нескомпенсированность, а как следствие – торсионное поле. В отличие от электромагнитного и гравитационного, имеющих центральную симметрию, у него она осевая, то есть это поле распространяется от источника в виде двух конусов. Еще одно свойство торсионного поля: оно не экранируется природными средами.

Пан — «Потому его [Юпитера] называли Паном, от слова πᾶν, «всё», что есть; его тело служило изображением всего состава нашего чувственного мира. Он знаменовал землю, воду, воздух, огонь, день, ночь. Его голова с позлащенными волосами символизировала блистание небес; его рога – запад и восток; его глаза – Солнце и Луну; широкая грудь – воздух; крылья на раменах – быстроту ветров и волю Божью, исполняющуюся мгновенно. В руке он держал семиствольную флейту, обозначавшую гармоническое согласие семи планет, а в другой – жезл с кривым навершием, символ небесных свойств и сил, сокрытых в разных частях мира. Пятнистая шкура, служившая ему одеждой – это роскошный звездный свод с титаническими светилами; ноги его были косматы и заканчивались козлиными копытами, сообщая о метаморфозах и плодородии нижнего, подлунного мира претерпевания… О Пане говорилось, что он любил Пифию и Сирингу; первая, бежав от него, обратилась в сосну, другая – в тростник. Пифия, πίθη, есть направление человеческого ума, а ее обращение в сосну, древо Сатурна пирамидальное по форме и возносящееся в небеса, – обращение к первому сатурновому Уму, когда ум захватывает Пан, то есть созерцание чувственного мира. Сиринга же – восхищение от созерцания гармонического порядка чувственного мира, которое охватывает душу гармоническими ладами и возвращает ее к Богу, делая ее подобной Пану; ведь, как мы учим в «Универсальной музургии», тростник имеет семь сочленений, которые, если его разрезать в соответствии с этими сочленениями и составить в семиствольную флейту, которую сделал Пан, эта флейта даст в точности διαπασῶν συστάσιν [«состав диапазона», т.е. семь нот], что есть его, Пана, совершенное и абсолютное подобие». Афанасий Кирхер, «Эдип Египетский», Рим, 1653, том ΙΙ.

Откровение Иоанна Богослова, Глава 10 — десятая глава Книги Апокалипсиса (10:1—11), в которой Иоанну является ангел и вручает книгу, чтобы тот ее съел. Эта глава является промежутком между звучанием 6-й и 7-й труб. Семь громов, вероятно, семь гласов Божиих в Пс. 28., а так же, возможно, в гностическом апокрифе «Гром. Совершеный Ум» приводится то, что сказали семь громов Иоанну.

«И когда семь громов проговорили голосами своими, я хотел было писать; но услышал голос с неба, говорящий мне: скрой, что говорили семь громов, и не пиши сего.»

«Св. Андрей Кесарийский полагает, что эти «семь громов» или «семь гласов» одного угрожающего Ангела, или семь других Ангелов, предвозвещающих о будущем. То, что они говорили, «теперь неизвестно, но будет потом изъяснено самым опытом и течением вещей». Окончательное познание и разъяснение того, что они возглашали, принадлежит последним временам.» Аверкий (Таушев) архиепископ Толкование на группу стихов: Откр: 10: 4-4

Филадельфийский эксперимент (известный также под названием «Проект „Радуга“») — эксперимент, якобы проведённый ВМC США 28 октября 1943 года, во время которого исчез, а затем мгновенно переместился в пространстве на несколько десятков километров эсминец «Элдридж». ВМС США официально не подтвердили проведение эксперимента, однако слухи о нём широко распространены. Дожившие до наших дней моряки из команды «Элдриджа» отрицают факт проведения эксперимента и считают заявления о нём выдумкой и ложью.

В легенде утверждается, что предполагалось сгенерировать мощные электромагнитные поля, которые, при правильной конфигурации, должны были вызвать огибание эсминца свето- и радиоволнами. При исчезновении эсминца наблюдался зеленоватый туман. Из всего экипажа в 181 человек вернулись назад невредимыми только 21. Из остальных 27 человек в буквальном смысле стали частью конструкции корабля, 13 умерли от облучения, поражения электрическим током и страха. — Википедия

«Тайна Филадельфийского эксперимента так и осталась непостижимо тревожной тайной. Разве легко поверить, что ВМС США в ходе работы с силовыми полями и опытах по созданию радиолокационной невидимости случайно обнаружили путь к другим мирам и вступили в контакт с внеземной цивилизацией? Об этом упорно ходят слухи, как и то, что с 1943 года армия США осведомлена обо всех передвижениях пришельцев по нашей планете. Профессор Фридман, физик-ядерщик из Калифорнии, назвал возможную причину внимания внеземных цивилизаций к Филадельфийскому эксперименту — высокую концентрацию электромагнитного потока. США так тщательно оберегали секрет Филадельфийского экперимента, что никого не удивила цепочка странных исчезновений его свидетелей. Джессуп сообщал, что во время эксперимента весь корабль окутался непроницаемым зеленым туманом, подобно тому, о котором рассказывали выжившие в бермудских катастрофах. «Элдридж» исчез именно тогда, когда туман обволок весь корпус.» — Н. Глазкова, В. Ланда «Вселенские тайны пирамид и Атлантиды.»

Легенда об Атлантах

Было на свете огромное растение. Его вырастили атланты. И в этом растении сделали Королевство принц и принцесса. Они были высокого роста. Их предки были атланты. Девушка имела светлые длинные волосы. Её коса доходила до земли. Её звали Эллада. Мужчина тоже был высокого роста. Имел длинные светлые волосы, звали Эсельдором. Он тоже был высокого роста. Их рост был в два метра. Эта была древняя цивилизация. Они даже построили космические корабли. И эта цивилизация охраняла громадное растение, которое доходило до космоса. Его охраняли атланты и драконы.

Принц и принцесса сделали в нём себе дом. Там находилось Королевство. К ним прилетали ангелы. Из других королевств. И даже из других цивилизаций.

Когда жили атланты, на Земле было до сотен цивилизаций. И даже смогли построить телепорты. Можно было перемещаться в разные измерения.

Суть не в этом. Они охраняли растение. И велели драконам тоже охранять.

Эсельдор очень сильно любил Элладу. И даже ради неё охранял это растение. Они единственную цивилизацию не любили — это карлики. Потому что у себя на родине они поубивали сотни таких растений. И даже вторглись к атлантам и у них истребили.

Поэтому принцу и принцессе пришлось переместится жить в это растение. Дабы карлики не разрушали. Карлики были паразитами. Они уничтожали не только растения, но и драконов.

Сектор NOD

 

Сектор NOD, боевой акаузальный звездолёт класса ב разворачивает одиннадцатимерное пространство и запускает процесс рендеринга голограммы.

[Да будет Свет!]

Появляются фотоны. Далее, аналогичными командами звездолёт задаёт параметры других элементарных частиц. Появляется барионная материя. Далее процесс может идти автономно. Звездолёт подтверждает действие.

[Это хорошо]

[…]

После всех циклов преобразований мир готов к запуску биосинтеза. Формируются структуры уровня Малькут. Разворачиваются многоярусные поля. Загружаются архетипы биосферы.

Пчеловвод:

[О, что за луч в кромешной темноте, огнём корундовым сияет, ковёр пространства ярусных садов, Виктория! Яви же мне свой образ!]

Визуализируется голограмма, изображающая клубнику на разных стадиях онтогенеза. Пластина образа входит в щель с ржавым металлическим щелчком. На многоярусных полях начинают разрастаться ползучие кустики виктории. Рендерится экосистема.

Находясь в пространстве Земляничных Полей, Пчеловвод снимает респиратор, чтобы вдохнуть воздух земляничных полей. Он вдыхает несколько зёрен пыльцы. Свет Звезды ярко заливает глаза, Пчеловвод морщится и чихает. Капля гнозиса выстреливает из его носа. Собрав образцы, Пчеловвод возвращается на борт акаузального звездолёта. Капля его назального гнозиса мутирует, и порождает сущности в виде гномиков. Гномы питаются ягодами виктории. Виктория начинает питаться гномами. Растение утрачивает хлорофилл.

Пчеловвод возвращается за образцами. Видит кучу гномиков, живущих в деревеньках. Начинает охреневать. Гномики находятся на этапе протоцивилизации, занимаются собирательством, однако живут уже более менее оседло, возводят постройки из глинобетона. Домики все почти одинакового размера, улиц между ними нет – перемещаются гномы по крышам, куда ведут открывающиеся в потолок люки. Больше всего это напомниает архитектуру прото-города Чатал-Хююк. Те же пропорции, тот же принцип. Гномы собирают викторию, а она собирает и самособирает гномов. Им неизвестны причины САМОСБОРА, они поклоняются этому явлению, то есть исповедуют архаичную версию культа хаоса. Во время самосборов устраивались оргии, самосбору приносили жертвы, причём самособравшихся гномов, превратившихся в гротескные порождения, почитали как равных богам. Своего творца они называли «Гончар», но не поклонялись ему, потому что считали, что он создал их несовершенными. «Только САМОСБОР всеразрушающий достоин поклонения» — говорили они. Похоже на деструктивную гностическую БДСМ-секту. Откуда здесь взялось это? Как гномы-самособиратели смогли создать такое?

Пчеловводу показалось, будто он ощутил на мгновение Запах Вечности, и у него закружилась голова. Вечность пахла вовсе не нефтью.

[Вечность пахнет клубникой!]

Падая в обморок, он вошёл в суперпозицию и стал Котом Шрёдингера.

[Кот-Игрун предлагает тебе сыграть в Игру. У этой игры нет названия.]

[Это мир, который построил Кот, а это престол Денницы, Там где перо обронила Птица. Молодой паренёк кладёт перо в рот. Молодого человека заворачивают в плащиницу, В поле ризому плетёт полуниця, Получившаяся конструкция в сопровождении птиц прибывает в столицу. В мире, который построил Кот.]

Самость отражается в лабиринте кривых зеркал. Это было необычное перо. Этот молодой человек случайно употребил перо для администраторов, предназначенное для создания новых игр. Обычно сознание оператора системного пера проходит соответствующую подготовку, в которую входят тренировки способности проекции Самости на мультимерность. Это было перо Даат. Только подготовленный оператор обладает знанием паролей, позволяющих использовать перо Даат. Герой нашей истории, естественно, никаким таким гнозисом не обладал, ибо штурмовал небеса с помощью пиратской отмычки, которую он размутил в клубе любителей нейробуйства.

Обычно подобные попытки завершаются одинаково – 365 небесных этажей по семь властителей на каждом требуют умопомрачительного запоминания 2555 паролей. При попытке ввести неверный ключ являются сенобиты, и забирают нарушителя на ту сторону спектра.

Они приняли его в свой коллектив, в качестве посвящения устроив манихео-гностическую психо-оргию. Самобичевание люминофорными розгами, вымоченными в растворе ангельской пыли. Пластмассовый выхлоп на языке. Девочка-сенобит похожа на ёжика со стальными иглами электродов на теле. Она смачивает его тело электролитом, и обнимает его. Коннекторы впиваются в нервы. Вспышка. Белый Свет Пустоты.

[Виктория? Вика?! Ты спишь? Ты слышишь меня? Я тут что-то нажал и всё исчезло!]

[А? Чего тебе, братик? Мне снилась Вечность…]

[Да, знаю, знаю… Смотри, тут такое дело… Ну, в общем, я случайно Вселенную…]

[ЧТО ты случайно Вселенную?]

[Ну это… видишь? Всё исчезло…]

[Блять.]

Протеиновые тяжи коннекторов мозга корабля отсоединяются от нёба Пчеловвода. С его нёба капает Лунный Нектар. Слетаются пчёлы, и забираются в его рот.

[Братик?]

Загрузка хентай-модуля лунных мытарств второго уровня. Голос лекторки продолжает говорить, проступая сквозь слои интоксикации:

{…на самом деле, поэты-инсектоиды, в данном случае в виде пчёл – явление интересное, но не сказать что уникальное. Известны так же поэтические обества Мух, Стрекоз и Саранчи. Уникальным было то, что в данной экосистеме впервые появился Поэт-Богомол…}

голос растворяется в хоре лако-красочных херувимов, поющих мантру

{Самец Богомола… Самец Богомола… Самец Богомола…}

В Храме Богомола месса, карнавал перверзий, бредовая окрошка из архетипов. Поэты-инсекты кружатся в вальсе, под куполом храма висит вверх-ногами Самец Богомола. Но он не охотится, он ждёт Её.

[Вика, как же тебе идёт это тело!]

Богомолы совокупляются на алтаре.

[Да, братик! Всегда хотела попробовать самкой богомола… О да! О да!]

[Вика…]

Гипер-теморальная оргия богов Плодородия и Научно-Технического Прогресса. Виктория и её Братик в ёмкости инкубатора. Разнояйцевые близнецы.

[Ты правда так любишь меня?]

[Мир в огне, Вика! Мы пишем историю… Мы хотели бы жить и умереть в этом мире по-своему. Я хотел бы умирать всегда глядя тебе в глаза, каждый раз умирая глядеть в Твои Глаза! Вот каким именно образом я люблю тебя.]

[Братик!]

[Я люблю тебя! Я хочу, чтобы ты откусила мне голову!]

Пандрогинно-инцестуозная месса сворачивается в сингулярность. Спора посеяна в разум.

[Да, братик! *Хрусьть! Ням!* Я люблю тебя!]

Вика, судорожно оргазмируя, одним взмахом зазубренной лапки отрывает ему голову. Он продолжает, пока она доедает его головогрудь практически до конца. Наконец, бьющееся естество в её лапках затихает. Скоро Вика произведёт на свет оотеку, и сотни маленьких кибер-богомолов вылупятся на свет. Она будет рядом, чтобы детки сразу вкусили её плоть. Мать, накормившая детей своим мясом. Она всякий раз умирает счастивая, потому что её дети сыты.

Язык проходит сквозь все покровы, сквозь все завесы, и приклеивается к звёдам. С эпифизов капают капли сомы.

Брат и Сестра просвечивают друг сквозь друга. Рендерятся каноны.Теперь рендер не остановить.

12/07/2022

Цербера

Недавно я заглянул в каирский городской парк, и там обнаружил несколько превосходных экземпляров растения под названием Цербера Одолламская. Название дано ей по имени мифического пса, охраняющего врата царства теней, а ещё церберу называют Деревом Самоубийц. Острые ланцетовидные листья, засвеченные глянцевыми бликами; кремово-белые, подмигивающие желтым глазком цветы. Кажется, то ли от жары, то ли от  тяжелого одуряющего запаха, напоминающего жасмин, меня немного повело, и я выпал из реальности, цепляясь взглядом за блики — мне показалось среди листьев какое-то движение, и я услышал звук, похожий на плеск волн, сквозь который доносились исчезающее эхо лёгкого смеха. Море. В Каире нет никакого моря — возможно, сквозь мангровые ветви растения проблескивала его географическая родина: цербера растёт на островах тропический Азии, Австралии и на Мадагаскаре. Спустя мгновение, наваждение прошло.

 

Я стоял неподвижно, как бы загипнотизированный шелестом листьев куста. Мыслью я перенёсся на Мадагаскар. Мангровые заросли, плеск волн, буйство тропической жизни. В этих райских местах, капитан Миссьон попытался создать идеальное общество, достойное земного рая — пиратскую республику Либерталию, общество свободных людей, желающих улучшить положение человечества, боровшихся против тирании наций и стран. Отныне они не были больше пиратами, и поэтому над Либерталией развевался не чёрный флаг, а белый — это символизировало свободу. Вскоре Миссьону пришлось объявить войну всем существующим государствам. Его коммуна просуществовала недолго — они были слишком немногочисленны, чтобы выдержать нападение. Если бы Либерталия устояла, возможно, история мира была бы совсем иной. Белый флаг капитана Миссьона; белые черепа его людей, нанизанные на мангровые ветви; белые цветы церберы, тяжёлый жасминовый запах.

На Мадагаскаре у капитана установились особые отношения с лемурами. Слово «лемур» означает ночного духа, и происходит от латинского «лярва». Лемурами становились души умерших молодых людей. Возможно, лемуры Мадагаскара — это всё, что осталось от некогда могущественной цивилизации, Лемурии, о которой писала мадам Блаватская. Лемурийцы, убитые катастрофой, превратились в лемуров-лярв. Они — тени в царстве теней. Теперь к лемурам присоединились и граждане пиратской республики Либерталии. Как и Лемурия, она была слишком совершенна, чтобы существовать. Мне показалось, что я вижу в отблесках листьев призрачные очертания лемура. Растение загипнотизировало меня.

Я стал наведываться в городской парк чаще, и проводить время возле растения. От церберы исходил неведомый, чрезвычайно привлекательный для меня флюид. Сначала я не понимал, почему меня так тянет к ней, я просто испытывал притяжение, однако в какой-то момент я обнаружил, что это притяжение носит своеобразный танато-эротический характер. Я почувствовал к цербере сексуальное влечение, мне захотелось трахнуть Дерево Самоубийц. Возможно, мне просто хотелось трахнуть что-нибудь смертоносное… Люди уже давно сделались для меня невыносимо скучны. Я представлял, как сплетаюсь с тонким стволом, врастаю в ветви, и вдыхаю аромат белых цветов.

Чтобы осуществить свою дикую фантазию, я пробрался в парк ночью. Это было легко — сторож дремал, обкурившись гашиша, и я проскользнул мимо него незаметно, как лемур. В ту ночь сияла полная луна, розовая луна, которую называют клубничной. В её свете белые цветы выглядели особенно соблазнительно. Лёгкие, как ангельские крылья, смертоносные цветы. Даже вдыхание дыма от этого растения смертельно опасно. В его млечнистом соке содержится яд церберин, сердечный гликозид, ранее применявшийся в медицине. Яд аналогичен яду наперстянки, настойку которой употреблял Ван Гог, что наложило отпечаток на его творчество — одним из побочных эффектов является ксантопия, искажение цветовосприятия; на полотнах того периода у Ван Гога гипертрофирован желтый цвет. Я прижался к тонкому, шероховатому стволу, и провёл пальцами по глянцевым листьям. Мне казалось, что члены моего тела вытягиваются, и оплетают разветвленные стволы церберы так, будто я вьюнок. Ни с чем несравнимое наслаждение, вызванное переплетением эроса и танатоса. Я продолжал трахать куст церберы до рассвета, и время для меня превратилось в воронку, затягивающую все линии вероятностей в одну точку. Словно бы момент сношения с кустом был смысловой вершиной всей моей жизни. Рассветные лучи были необычайно яркими, янтарно-жёлтыми. Я чувствовал себя как богомол, увязший в янтаре. Солнце ещё не показалось над горизонтом, в тот момент, когда мой взгляд встретился с глазами лемура. Он был совсем близко. Рука лярвы протягивала мне чашу, сделанную из человеческого черепа, до краёв наполненную белым млечнистым соком. «Пей, это старый морской обычай». Горькой вяжущей массой сок провалился в желудок. Пищевод онемел. Когда солнце показалось над трехзубчатой горой желтого изаестняка, горой Мукаттам, что на востоке Каира, моё сердце уже остановилось. Я умер. 

Теперь я дерево в лесу, в мангровом лесу самоубийц. Тропические заросли тех, кто когда-то покончил с собой, а теперь стали растениями,наши ветви  находятся в постоянном незаметном движении, мы двигаемся как сомнамбулы. Не в силах оторваться от собственных корней, мы тянем ветви друг к другу, пускаем воздушные корни, и переплетаемся, срастаемся этими воздушными корнями. В лесу самоубийц очень много любви. Весь мангровый лес — единый организм. Отдельные стволы отмирают, но мы возрождаемся в новом стволе, в новом переплетении ветвей. Все, кто отпил из чаши, поднесенной лемуром, останутся здесь навсегда. Мы не можем уйти отсюда, даже если бы мы захотели — но теперь мы мангровые деревья, и мы не хотим. Нам нечем больше хотеть. Лемуры немного ухаживают за лесом, обламывая старые больные ветви, и удобряя болотистую почву своими лярвическими испражнениями. По нашим корням ползают крабы. Именно здесь, в лесу самоубийц, запах белых цветов достигает всей полноты своих тончайших нюансов. К жасминоподобному аромату примешивается отчетливый запах вечности. Белые лепестки падают в волны, и вечный океан поёт нам свою колыбельную солёных волн.

Самосбор клубники

Один Садовод выращивал на грядках клубнику (викторию). Виктория была его смыслом и сутью. Каждая ягода была украшением сада, каждая ягода была звёздным рубином, а каждая рубиновая звезда была лишь бледной метафорой ягоды в этом саду. Садовод удобрял землю особыми удобрениями, алхимическим навозом (мы не скажем, что собой представляет эта субстанция, но, можно всё же намекнуть, что «алхимический навоз» значит то же, что и «чёрная метафора»). Поэтому ягоды получались невероятно невероятные.

Важно отметить: Виктория размножается Делёзом. То есть, образует Ризому, децентрализованное, разветвлённое ползучее корневище. То есть, Садовод был постмодернистом. В его саду не было деревьев с централизованным стволом, только кустики Виктории. Ризома Виктории произрастала плоским лабиринтом, и в какой-то момент заполнила всю плоскость его сада. Тогда Садовод стал строить дополнительные ярусы. Многоярусная конструкция спасла положение. Садовод модернизировал процесс, снабдив многоярусную конструкцию Сада алгоритмом, позволяющим достраивать себя автоматически. Достраивание ярусов сада происходило в разломах пространства. Свет, который был необходим для роста клубники, генерировался из энергии ложного вакуума (то есть, творился из ничего, формулой «Да будет свет!»).

Садоводу казалось, что использование скрытых измерений и мультивселенных может полностью решить проблему пространства для выращивания Виктории, а заодно решит и проблему энергии. Однако, возник никем непредвиденный Нюанс, если не сказать Пиздец – клубника начала собирать саму себя, самопроизвольно. Начался САМОСБОР. С тех пор виктория собирает саму себя, в разных участках сада, а заодно, деконструирует и Сад, и самого Садовода, включая его прошлое, настоящее и будущее, во всех возможных и невозможных вселенных.

Вдобавок, оказалось, что ягоды Виктории начали вызывать аллергию. Тут начинает вставать вопрос – а кого кормил Садовод своими ягодами, кроме самого себя? И заодно, встаёт следующий вопрос: в какой контекст вписаны Садовод и его клубника? Можно сделать следующие предположения: это мифорелигиозный вертикальный контекст, и тогда Садовод кормит ягодами Бога; или же это мир горизонтальных отношений, и в таком случае Садовод кормит ягодами соседа, занятого в иной производственной деятельности, например Кузнеца или Гончара. Однако учитывая, что Садоводу оказываются доступны скрытые измерения и мультивселенные, мы вынуждены отбросить подобные варианты. Речь идёт о Садоводе, который кормит Викторией всех, ибо он великодушен, и щедрости его нет предела. Но плоды его Сада – не для всех, самособирающаяся земляника – объект повышенной биологической опасности.

И так, Садовод создал клубнику, и приказал ей плодиться и размножаться. А когда земляника перестраивала пустоту, вслед за пустотами перекручивалось и пространство Сада, и вырастал дополнительный ярус, дробной мерности. САМОСБОР. Напоминает 8 серию 8 сезона Симпсонов, где Фландерсу дом построили. Там ещё был сужающийся коридор, Фландерс по нему полз, а коридор сужался. Чем ближе к Сингулярности, тем больше аномальных свойств приобретала Виктория – она уже не только собирала саму себя и пространство фрактального лабиринта, но и пересобирала прошлое, настоящее и будущее, и в конечном итоге, она добралась и до своего создателя, став таким образом Артефактом в Конце Времён.

Оказалось, что рубиновые ягоды Виктории – причина существования Садовника. Его присутствие объясняется необходимостью Наблюдателя. В отсутствии Наблюдателя, Ризома присутствует в непроявленном, как бы в волновом виде. Ярусная структура этажерок это фигура внимания, делающая ризому проявленной. На ярусной конструкции Садов обитают гномы. Название гномов действительно происходит от слова «гнозис», и фактически, маленькие человечки – это загустевшие автономные эманации аурического поля самого гностика, возникающие на стадии диссоциации. Гномы тоже иногда едят клубнику, но всё же этот сад растёт не для них. Поэтому, их существование в саду где ветвится пространство сложно назвать безмятежным.

Пространство Земляничных Полей было похожим на рай в начале своего существования. Но в раю, Адаму и Еве было запрещено есть от дерева. В этом же саду, всем было разрешено есть всех. В том числе, клубнике было разрешено есть гномов. К этому она и приступила. Довольно быстро, клубничная ризома утратила хлорофилл, и стала бледным растением-хищником. Гномы, попавшие в её ползучие усы, обездвиживались и высасывались, и их кровь ненадолго окрашивала стебли в красное. Ягоды же были благородно-белыми. Виктория оставалась такой же вкусной, как и в начале, вот только мало кому удавалось попробовать эти ягоды на вкус – обычно, ползучие стебли успевали схватить и высосать жертву раньше. Растение не нуждалось больше в солнечном свете, и многоярусные земляничные поля начали расти в темноту.

15.05.2022

Мечта коллекционера

Их даже не пытались спрятать: обе медали висели на крючках в прихожей среди верхней одежды. На стальных цепочках, биметаллические, одна — серебро в золотом кольце, другая — золото в серебряном: фоточки на Авито и близко не передавали их настоящую красоту. Я провела пальцами по рельефной поверхности и прочла древние руны, прекрасно сохранившиеся за 200 поколений с момента чеканки, хотя вряд ли кто-то кроме нас мог ещё понять их значение. На секунду меня накрыло искушение забрать их прямо сейчас, но я сочла это неспортивным. Прислушавшись к дыханию спящих, я ещё раз погладила медали — мечта коллекционера, — и неслышно покинула номер.

Мы ждали их к вечеру. В 19-45 я поставила чайник, а их шаги по лестнице услышала в две минуты девятого. Когда они позвонили, я открыла дверь и пригласила их на кухню.

— Они с собой? — перешла я к делу, разлив чай.

Один из верзил кивнул и достал ту, что в золотом кольце.

— Вторая?

— Деньги? — в тон мне спросил он: похоже, хрущёвская двушка не внушала доверия в плане моей платёжеспособности.

Я кивнула за их спины (мизансцена была тщательно просчитана мною чуть раньше). Они вывернули шеи и тут же вскочили, увидев моего угрюмого братца, стоящего в коридоре со взведённым арбалетом. Я приложила палец к губам и прищёлкнула язычком. Поняв, что обойдётся без глупостей, я прильнула всем телом к тому, что поближе, и нежно промурлыкала:

— Вы не сообщите в полицию, потому что они краденые. И даже не думай дёргаться и шуметь, у братика хорошая реакция, у меня много сюрпризов, а маму тебе лучше не будить.

Когда они переварили услышанное, я прошептала, чуть привстав на цыпочки:

— Вторая у вас?

Он мотнул головой.

— Мы отпустим вас, — продолжила я, прижимаясь к нему ещё крепче. — Обоих. Вы спуститесь в машину, возьмёте её и принесёте сюда. — Я даже не пыталась сделать вид, что не знаю, где она. — А если вы не вернётесь, — я вложила в голос всё сладострастие, на какое была способна, и почувствовала, как намокаю от возбуждения, — я причиню вам — такие — страдания, о которых вы — даже в книжках — не читали.

Я вытянулась на цыпочках, сколько могла, пощекотала языком мочку его уха, резко отстранилась и спросила совершенно другим тоном:

— Вы же умеете читать?

— Ты не понимаешь, во что ввязалась, сучка, — опомнился он, наконец. — Ты хоть знаешь, сколько они стоят на самом деле?

— Вы и близко себе этого не представляете, — улыбнулась я.

Эрик красноречиво мотнул головой в сторону двери и посторонился, не сводя с них прицел. В сердцах отпихнув упавший стул, они затопали к выходу, а когда я закрыла дверь, мы услышали их торопливые шаги по лестнице.

— Зачем ты отпустила обоих? — спросил Эрик (спасибо, братик, что не стал препираться на людях). — Теперь ищи её снова…

— Мне скууууучно, — противно протянула я, скорчив рожу, и он обречённо вздохнул.

Я засекла 20 минут — за это время даже самые тупые и нерасторопные успеют завести машину и убраться отсюда подальше. Потом аккуратно прокралась в комнату, стараясь не разбудить спящую мать, и достала из кладовки тяжёлые ножны.

«Давно же ты спал», — подумала я, накидывая портупею поверх битловки и открывая окно.

Вечерний город был прекрасен даже с пятого этажа — пока виды не перегородили убогие новостройки. Я сбросила зримый облик и взмыла вверх, чтобы в полной мере насладиться перспективой. Я не была уверена на все сто, что после такого перерыва в практике легко найду след, но даже 200 поколений с падения Имррира не заглушат кровь чародеев Мелнибонэ. Расфокусировав зрение на высоте птичьего полёта, я разглядела слабое свечение семейной реликвии в астральном спектре: эти двое не были полными идиотами и уже добрались до Окружной.

— Как же ты голоден! — сочувственно прошептала я, извлекая из ножен чёрное лезвие, испещрённое едва светящимися рунами.

Чёрный Меч причмокнул в предвкушении пищи, и я пошла на снижение.

Сказка про вшивого интеллигента

Один интеллигент завёл себе вшей. Ну, то есть, вши у него не спрашивали, и сами завелись.

И вот сидит Интеллигент у себя за письменным столом, пишет. Только вдохновения у него нет, смотрит на белый лист как на арктическую пустошь, и никакая мысль ему в голову не идёт, даже самая заурядная. Музы молчат. Интеллигент в печали.

А когда музы молчат, верное средство одно — нужно почесать в затылке. Тогда кровь к мозгу приливает, и озарения приходят. Тем более, что затылок у него и правда зачесалься. Там же вши. Только он об этом ещё не знает.

И вот почесал значит Интеллигент в затылке, а на белый лист перед ним упала вошь. Упала, и лежит. А Интеллигент на неё смотрит. Занёс над ней палец, чтобы раздавить. И остановился. Жалко ему стало тварь божию, она ведь хоть и маленькая, а тоже жить хочет. Никак рука не поднимается. Тогда сказал Интеллигент:

— Живи, вошь. Не буду тебя убивать. Каждая тварь имеет право на жизнь.

Взял её аккуратно, и посадил обратно себе на голову. Хоть и маленькое, а доброе дело. Стало на душе у него полегче. И тут услышал Интеллигент тоненький голосок — словно бы кто-то прямо внутри его головы разговаривает.

— Спасибо тебе, Интеллигент, что не стал меня убивать! Видно, не перевелась ещё настоящая интеллигенция на земле Русской! Я в долгу не останусь. Я не простая вошь, а волшебная Царица Вшей. И вообще, я древний демон. Я тебе великие тайны раскрою, в благодарность за доброту твою. Только не прогоняй меня и моих деток, а если кто упадёт случайно — обратно на голову возвращай.

Стало Интеллигенту от всего этого так удивительно, будто в сказке очутился. А он и очутился, только об этом ещё не знал. Стали они вместе с Царицей Вшей и её детками жить. И везде, куда он ни пойдёт, с ним и его маленькие друзья. Говорят с ним, на ухо шепчут. Рассказали ему вши о вшивых мирах, где всё по-другому. Там реки молочные текут с кисельными берегами, всё бесплатно, всё в кайф, и вообще не нужно умирать. Вот только где эти вшивые земли — ведомо лишь посвящённым.

Рассказала ему Царица Вшей и про тайные лабиринты, где демоны обитают. Кто туда уходил — больше не возвращался. Но обещала Царица Вшей, что научит Интеллигента всем тайнам. Рассказала ему о запретных ключах, что врата преисподней открывают. Рассказала о том, как лютых бесов обуздать. Почуял Интеллигент в себе силу великую. И вскоре силу эту на деле применил.

Стоял как-то Интеллигент в очереди за водкой, и тут окружили его злые гопники, спрашивают «Бабки есть штоли? А если найдём?». Испугался было Интеллигент, а Царица Вшей ему шепчет — «Не бойся. Сейчас мои детки на них прыгнут, да искусают до усрачки». Не успел он и глазом моргнуть, как напряглись гопники, покраснели да стали чесаться. В кровь себе всё расчесали, а остановиться не могут. А потом и вовсе усрались, и разбежались в ужасе. А вшиные детки к нему обратно на голову вернулись. «Это что же получается, я неуязвим теперь?» — подумал Интеллигент.

И правда, стал он неуязвим — кто его обидит, сразу вшиных деток на того насылает. Чешется человек, а потом усирается. Ляпота! Только вот однажды затроллили Интеллигента в интернете. Очень люто затроллили, ни есть ни спать не мог. А как на сетевых троллей вшей нашлёшь? Весь извёлся. И тут шепчет ему Царица Вшей: «Мои детки не простые вши, а волшебные. Превратимся мы в биты и в байты, в Интернет просочимся, троллей твоих найдём, да так их закусаем, что распухнут, и усрутся». Так и случилось. Превратились вши в биты и байты, просочились в киберспейс, да закусали троллей, так что те распухли и усрались. А Интеллигент радуется и не нарадуется. Только голова чешется всё сильней.

И вот смотрел как-то раз он лекцию одного философа-евразийца. Дивные вещи тот Философ говорил. Про чудесную страну, где молочные реки с кисельными берегами… Заслушался Интеллигент, замечтался. А у Философа того росла борода, холёная, как у попа. Засмотрелся Интеллигент на эту бороду, показалось ему, что шевелится, растёт, и весь экран собой заполняет. А Царица Вшей ему шепчет на ушко:

— Какая борода прекрасная. Густая, холёная… Как у батюшки. А почему бы тебе такую не отрастить?

— Да, понимаешь, моя Царица… Не растёт у меня борода. Точнее растёт, но такая жиденькая и плохонькая, что аж стыдно.

— Жаль, очень жаль… Деток у меня много, а будет ещё больше. Нужно нам жизненное пространство завоевать… А давай, может быть, захватим бороду Философа Евразийца?

— Захватим? Но как же это сделать? Он человек знаменитый, абы с кем говорить не будет. Как же твои детки к нему на бороду перепрыгнут?

— А это мы устроим. Ты книгу напиши, такую чтоб ему понравилась. Бородач прочитает, на встречу тебя пригласит, вот тут мы его бороду и захватим.

— Да как же я такую книгу напишу, чтоб Философ-Бородач прочитал?

— А это мы тоже устроим.

Взял Интеллигент водки бутылку, сел книгу писать, и начали его кусать вшиные детки. Стало у него зудеть в затылке, но не простым, а творческим зудом. Мысль сама по себе скачет. Картины дивные перед взором встают. Только и успевает записывать. Три дня и три ночи писал Интеллигент, и сам не заметил, как книгу закончил. Книга получилась — заглядение. Выложил он свой труд в интернеты, и стал лайки собирать. А вшиные детки по нему ползают, и кусают, от чего он неведомым ублаготворением наполняется.

Просыпается он по утру, и видит — Бородач евразийский письмо ему отправил, работу его хвалит, на чай зовёт. А Царица Вшей на ушко шепчет поздравления. Собрался Интеллигент за минуту, да поехал на встречу с Бородачом.

Заходит Интеллигент к Бородачу, а тот самовар кипятит, улыбается. А вокруг кот камышовый кругом ходит. Смотрит Интеллигент на бороду, и дивится — кажется ему, будто шевелится борода, инопланетным лишайником прорастает, по стенам да по потолку ползёт. «Привет!» — говорит Бородач, а борода шевелится, и манит к себе, манит…

Засмотрелся Интеллигент на бороду, и застыл. Но тут шепчет ему Вшиная Царица: «Давай!». И началось тут его Превращение, как у Грегора Замза, только в вошь… Покрылся хитином Интеллигент, вместо рук — серпы зазубренные, а во рту — крючья вострые. Превратилсся он в вошь громадную. Закипела в нём жажда до человеческой кровушки. Разогналась вошь, как мустанг дикий, да набросилась на Философа евразийского. Серпами зазубренными его стискивает, и к бороде зубами крючковатыми тянется…

Понял Бородач, что беда к нему пришла, но не испугался. Был Бородач человек непростой — в Хогвардсе, в волшебной академии учился. Выхватил палочку, и прокричал грозным голосом: «Редуцио!».

Вошь-Интеллигент сразу скукожился, и из мустанга в обычную вошь превратился. А Царица Вшей и народ её стали клещами, что на вшах паразитируют. Чисто как у Свифта: «Нам микроскоп открыл, что на блохе // Сидит блоху кусающая блошка; На блошке той — блошинка-крошка, // Но и в нее впивается сердито // Блошиночка, и так ad infinitum.»

Но хоть уменьшился Интеллигент, и в вошь обычную превратился, а до бороды вожделенной он всё же добрался. Входит в бороду, как в лес густой. Всюду реки молочные в кисельных берегах, чуда чудные и дива дивные. Оказалось, что в бороде Философа спрятано сердце Евразии. Ползёт Интеллиген по зарослям, а навстречу ему, из-за стволов, вшиный народ выходит. И видит он, везде знакомые всё лица — художники, писатели, артисты… Оказалось, все интеллигенты уж давно в бороду Философа эмигрировали. И наступила там жизнь райская — всё стало заебись. Построили они коммунизм, и не стало больше нужно умирать.

Так обрели инеллигенты землю обетованную, и жили они здорово и вечно, в бороде Философа.

Притча о короле, королеве и толкованиях пророчеств

В некотором царстве, в некотором королевстве начался упадок. Бабы не рожают, земля не даёт урожая, разбойники свирепствуют и всё такое. И послал король за провидицей, и та произнесла пророчество: «Когда кровь короля соединится с кровью королевы, земля даст новый росток». Понял король, что спасение его страны — в его будущем наследнике, да вот беда — был король одинок. И стал он искать себе королеву. Долго ли, коротко ли искал, об этом история умалчивает, да только не складывалось у него с королевами: одна откажет, другая бесплодной окажется, с третьей ещё какая беда (что было с неподошедшими королевами — о том в истории тоже ни слова, только о них больше никто не помнит).

Много сил, много и без того небогатых ресурсов страны потратил король на дело спасания своей страны, да всё без толку. И вот был он как-то на охоте со своей свитой (бедствия бедствиями, а охота по расписанию) на границе своего королевства, возле обрыва, за которым была чужая земля. Споткнулась его лошадь, или напугал её кто, да только свалился король с коня, упал в пропасть да и разбил голову насмерть.

И тут оказалось, что ровно в это же время королева соседней страны тоже охотится со своей свитой по другую сторону обрыва, и ровно в то же время она тоже упала с коня, полетела в пропасть и разбила голову о тот же камень, что и наш король. И когда кровь, текущая из их разбитых голов, встретилась, то по обеим странам волшебным образом распустились цветы.

*

Можно впустую потратить много сил, пытаясь помочь своей стране, но иногда лучше просто ВОВРЕМЯ РАЗМОЗЖИТЬ ГОЛОВУ КОРОЛЮ.

Алексис Штимме

Этот чудом сохранившийся после полного обнуления всех моих черновиков текст удалось обнаружить случайно, в диалогах. Он представляет собой фрагмент, обрывающийся на самом интересном месте. В этом фрагменте рассказывается предыстория создания Бензольного Кольца. Алексис Штимме (Лёшка) — тот, кто станет в следующих главах Аптечным Сенобитом. Здесь описывается самое начало нашего знакомства. Не думал, что буду выкладывать данный текст в столь сыром виде, но, учитывая, что все остальные черновики всё равно исчезли — уже похуй. Так что, наслаждайтесь чтением. Остальное допишу потом, может быть…

***

Про меня порой говорят, что я тайно поклоняюсь культу фаллоса – что ж, эти слухи несколько преувеличены. Никакой тайны в этом нет, ибо всё одно – фаллический символ или символический фаллос, но слишком многие из тех, кто придаёт этому значение, продолжают считать, будто бы фаллос и член это одно и то же. А это, как говорят в Одессе, две большие разницы… Вообще, если говорить о членах, у меня к ним двоякое отношение. Амбивалентное. Ну то есть, с одной стороны, они конечно мне нравятся… Но слишком уж много раз я сожалел о том, что природа наделила меня членом. Я стал сожалеть об этом ещё в детстве, когда воспитатели в детском садике или бабушка говорили что-то вроде того «ты же мужчина, будущий солдат!», или «мужчины не плачут» — но мне не хотелось быть солдатом, мне не хотелось стрелять в людей. Всё это звучало так, будто бы наличие члена обязывает меня быть грубым, агрессивным и неутончённым. Я часто думал о том, что хотел бы родиться девочкой (но лучше, конечно, драконом — драконы умеют летать и живут тысячи лет). Иногда я воображал, как отрезаю себе член, и скармливаю его бродячим собакам. Иногда я представлял, как он отделяется от моего тела сам, извлекая свою извилистую корневую систему из моей плоти, и на ложноножках уползая в какую-нибудь трещину. Будто бы это инопланетный захватчик, оккупировавший моё тело… Меня удручало то, что мне всю жизнь придётся соответствовать стереотипам о мужчинах, чего мне совершенно не хотелось. Я даже думал о том, чтобы сменить пол, но понимал, что никогда на это не решусь, потому что это дорого, вредно для здоровья, да и не сделают мне настоящую вагину, а только имитацию. Я ведь знал о том, что энергетическое тело женщины отличается — у женщин есть матка, а это дополнительный орган восприятия энергий. Карлос Кастанеда писал, что женщины в 4 раза сильней мужчин энергетически, и более предрасположены к магии, так вот, это правда. Поэтому ведьм больше чем колдунов. Наличие члена делает меня человеком второго сорта в колдовской иерархии. В общем, быть членоносцем не так уж и весело… А ещё однажды я сломал его, пытаясь завязать в узел… В нём при этом что-то хрустнуло, это было больно, но мне почему-то это даже понравилось. Ну то есть я проделывал иногда с собой такие эксперименты… Потом он криво сросся, и поэтому выглядит немного стрёмно… Где-то лет до 18 я относился к членам скорее негативно, в силу всех перечисленных выше причин.

Но однажды, на кладбище, я встретил Лёшку — он был одет в чёрные брюки-галифе, военные ботинки, кожаную куртку как у немецкого солдата, но при этом он был весь такой изысканный и утончённый, курил тонкие сигареты, слушал Отто Дикс. У Отто Дикс есть песня «Мой любимый немец», так вот, он был немного немцем, его предки были обрусевшими немцами с Кубани – нордический дух сквозил через него, смешиваясь с характерным говором русских южан. У него были бритые виски, а сверху свисал кучерявый, выжженный красителями чуб – стрижкой он напоминал гибрид панка, скинхеда и донского казака, в левом ухе золотая серьга, на шее православный крестик, на рюкзаке нашивка с перевёрнутой пентаграммой – взаимоисключающие параграфы и эклектика, всё как мне нравилось. Он представился «Алексис Штимме» — и спросил «что ты делаешь на кладбище?» — я ответил, что пришёл поговорить с духами. У Лёшки были мухоморы, мы наелись сушёных грибов в ту ночь, и танцевали среди могил под дарквейв. Мухоморы делали всё вокруг ещё более готичным, мы чувствовали себя легионерами Тьмы, смеющимися и танцующими демонами на празднике смерти.

Лёшка был изысканным интеллектуалом, в нём не было никакой мужской грубости и примитивизма. И он не поддерживал стереотипы из серии «мужчины не плачут», мы иногда плакали под грустные треки… Мы слушали дарквейв и аггротех, у него был плейлист с песнями о суициде. А ещё мы слушали Тату, и мы были убеждены, что это тру-готично, потому что это синти-поп, а синти-поперши они почти как херки, а ещё нам нравились лесбийские образы, мы представляли друг друга лесбиянками. Следует сказать о том, что мой первый гомоэротический опыт был так же опытом оккультным. Мы слушали песни Тату и этот его суицидальный плейлист под баклофеном, и представляли, что мы эмо-лесбиянки. Мы обсуждали посмертие, и я сказал, что нет грехов страшнее, чем самоубиство и гомосексуализм – я слышал, что именно эти деяния разворачивают посмертие вниз гарантированно и безальтернативно. Если мы сделаем это, пути назад уже не будет. Поэтому, следует ритуально закрепить своё отпадение от авраамической религии.

Тёмной ночью, на убывающей луне, мы читали молитву «Отче Наш» задом наперёд, представляя, как с нас спадают сковывающие нас цепи христианского эгрегора, а мы сами наполняемся пылающим огнём Сатаны. Он достал флейту, и стал играть на ней, как безумный пророк, как гипнотизирующий змею факир, как святой ёбаный мертвец. Моя змея поддалась гипнозу, и мы сыграли друг другу на флейтах, но только уже на кожаных… Той ночью мы познали друг друга. Его член был похож на мухомор, большой и идеально ровный, с загибом наверх, словно казачья сабля. Мы познали друг друга много раз подряд. Мы ощутили Тёмное Благословение, мы ощутили, что мы абсолютно свободны, свободны творить свою Волю, и назад дороги больше нет. Впереди только Воля, только Хаос. Мы заявили о своём намерении сделаться как боги.

С тех пор я полюбил члены, потому что я понял, что все стереотипы о членоносцах — отстой. Наличие этого органа вовсе не обязывает меня быть похожим на обезьяну. Человек – это вообще то, что дОлжно преодолеть – человек есть мост между обезьяной и божеством. И мы были ницшеанцами, разумеется. И практиковали кундалини-йогу. Потому что без этого всего, гомосексуализм был бы лишь проявлением похоти, а не оккультной трансгрессией. Знаете, почему я пишу слово «гомосексуализм» через суффикс –«изм»? Меня часто обвиняли в неполиткорректности, якобы, это звучит оскорбительно, и нужно писать «гомосексуальность». Но знаете что? Мне нравится, как звучит «гомосексуализм». Я считаю, что это звучит гордо, как название идеологии или благородного увлечения – анархист, фашист, оккультист, альпинист, постмодернист, гомосексуалист. В этом слове – мужество, сталь, лязг затворов орудий и холод горных вершин. Известны случаи, в некоторых странах гомосексуалисты объединялись с повстанцами, и помогали свергнуть правительство – разве на такое способны политкорректные аморфные «гомосексуалы»?

Алексис был химиком. Я был кундалини-йогом. Мы ставили эксперименты на себе, мы устремились к познанию собственной природы, создавая химическую йогу, радикальную мутантную форму духовности, подобную кустарно синтезированным наркотикам. Позже наши эксперименты лягут в основу идеологии Ордена Бензольного Кольца. У Алексиса был рабочий стол, на котором лежал солидный набор химической посуды, курительная трубка, тетрадь в которую он записывал химические и магические опыты, несколько остро заточенных ножей и лезвий, и кое-какие ритуальные предметы. Часы на стене были дверью, ведущей в психоделический рай – но мы об этом ещё не знали. Лезвия были нужны для того, чтобы соскребать со дна тарелок выпавшие кристаллы химических веществ, а ещё – для нанесения ритуальных порезов. Лезвия вели в тайные изнаночные пространства замысловатых трансформаций плоти и духа, буквы священных имён молниями впивались в кожу, и Слово становилось Плотью в этом Храме Разрезов. Он мечтал о бессмертной, бескрайней плоти, которую можно будет кромсать вечно. Многие эмо и готы занимались самоповреждением, это было типично, но Алексис придавал этому процессу особое, сакральное значение, возводя его в духовную практику. Для многих эмо художественная резьба рук была средством выразить душевную боль, средством борьбы с депрессией. Было ли это так для него? Да, отчасти, но только по началу…

В начале нашего знакомства он действительно был довольно депрессивным. Говорят, разница между эмо и готами состоит в том, что готы считают, что этот мир находится в жопе, в то время как эмо полагают, что в жопе находятся лично они. В сознании Лёхи обе жопы, и большая и малая, несомненно присутствовали, однако в ходе психофармакологических экспериментов его мировоззрение стало меняться. Постепенно он стал видеть мир через призму химических формул, как набор реакций в организме. И раз уж вся наша эмоциональная жизнь была производной от сложного комплекса химических реакций, то относиться к ней следовало соответствующим образом – наблюдать за тем, как меняют вещества наблюдателя, акт наблюдения, и сам наблюдаемый мир. Он любил рассуждать о том, что жизнь – не более чем каскад реакций, запущенный когда-то в первичном бульоне, но целью всего этого являлся эмоционально-чувственный и мистический опыт. А наиболее мистическим состоянием было состояние влюблённости, которое он объяснял всплеском окситоцина, серотонина, и других нейромедиаторов. Аура влюблённых становится радужной, и раскрывается к восприятию истинной реальности. Задачей химического йога становилось найти препараты, позволяющие поддерживать это состояние как можно дольше.

Однажды на заброшенной ферме мы нашли большую банку окситоцина, который используется для стимуляции родов у скота. Алексис рассказал об окситоцине – это вещество, вызывающее чувство привязанности, выделяющееся у матери при родах, и в меньшей степени – при влюблённости. Под воздействием окситоцина происходит запечатление, и объект любви впечатывается в сознание субъекта навсегда. Мы переглянулись. «Поставим эксперимент?». Мы заперли комнату, чтобы никто случайно не вошёл, и отключили телефоны. Чокнувшись пробирками, мы выпили окситоцин на брудершафт – дозу, предназначенную как минимум для лошади. И стали внимательно смотреть друг другу в глаза, наблюдая за собственными эмоциями, чтобы зарегистрировать момент запечатления. Сознание слегка изменилось, это было похоже на слабый аналог экстази, но невозможно было точно сказать, подействовал ли на нас окситоцин, потому что запечатление уже произошло и гораздо раньше, естественным путём. Мы уже были влюблены друг в друга, и заметить на фоне этого действие приворотного зелья не представлялось возможным.

Как я уже сказал, в начале нашего знакомства он был несколько депрессивным, как наверное и подобает представителю «тёмных субкультур». Но в дальнейшем с его характером произошла глубокая трансформация. С одной стороны, он начал рассматривать эмоции как химический процесс. С другой стороны, это не сделало его материалистом – его взгляды становились ближе к гностической натурфилософии, он видел в этих химических процессах духовное начало. В этом сложном мировоззрении находилось место и для мистических переживаний, и даже для контакта с СУЩЕСТВАМИ. Да, мы с Алексисом видели СУЩЕСТВ. У меня это часто начиналось с парейдолии.

На этом месте текст обрывается…

Правдивый рассказ о чудесах и подвигах, опубликованный в сборнике «Ганьсу» (см. Гунь Наньхуэй цзы цзюань цзи цзы, т. 2, гл. 43, стр. 134)

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

«Если, управляя царством, не заботиться о служилых, то страна будет потеряна. Встретить мудрого, но не поспешить прибегнуть к его советам есть беззаботность правителя. Если отвергать мудрых, не выражать нужды в использовании их советов, отвергать служилых, то правителю не у кого будет получить совет в государственных делах. В этом возрасте искренни не только друзья, но и враги. Правителю надлежит испытать на практике следующие истины: повиновение, правдивость, доверие. Ибо если ты дал волю гневу и своему гневу, а не миришься с ним, то навлечёшь на себя и гнев. А если ты владеешь правдой, но не умеешь властвовать над ней, это ещё больше ожесточает твоё сердце. На этом пути не ищи удовлетворения от состязания с врагом. Тебе нужно познать себя и своё окружение и, может быть, своё отношение к вещам. Если ты достигнешь этого, то сможешь достичь и остальных вещей. На этом пути не требуются никакие подвиги и дела».

(Читателю следует обратить внимание на два момента. Во-первых, эта фраза содержится в «Тан таодэн», а во-вторых, комментарии Сыма Цяня к ней не содержат ссылки на предыдущие главы.)

Сюань-Цзан хранил молчание. Во время третьего путешествия к горе Тайшань он заметил, что наступил вечер. Подошёл крупный иньский тигр, родственник покойной государыни, и стал жалобно мяукать. Сюань-Цзан попытался успокоить его:

— Этот тигр не что иное, как дух, который служит духу Танского монаха, моего учителя, и тот, услышав его мяуканье, послал его ко мне с сообщением, чтобы я принял его, однако у него есть такая просьба. Он боится, что его угонят, и говорит, что будет хорошо, если вы пойдёте со мной. Нам предстоит долгий и трудный путь. Постарайтесь не отставать, тогда я смогу быстрее достичь Тайшаня. Если вы мне поможете, то я буду бесконечно благодарен.

(«Те, кто познал Путь, не боятся того, чего нет».)

Тандзан последовал за Сюань-Цзаном. Когда перед ними выросли скалы, он спросил:

— Учитель, разве вы не знаете, что мы находимся недалеко от Великой печати? Что нам ещё идти по этой дороге?

— Кто идёт к самому себе, тот идёт к миру и через него, — ответил Сюань-Цзан.

Тандзан чувствовал, что теряет терпение. Но что мог поделать ученик? Тогда Сюань-Цзан сказал:

— Сначала я ненадолго оставлю вас одного, а когда вернусь, вы дадите мне знать. Духи нас не тронут.

С этими словами он удалился, а Тандзан остался на скале, глядя вдаль.

Вскоре издалека донёсся знакомый мяукающий звук, и вскоре перед Тандзаном возник Сюань-Цзан, сопровождаемый двумя орангутанами. Он сказал:

— За мной погоня. Поэтому я не буду сейчас ничего объяснять. Сначала я должен дать вам хороший совет.

Сюань-Цзан приблизился к Тандзану, взял его за руку и сказал:

— Великий Мудрец, помните: когда вы выходите из дома, чтобы перейти улицу, всё время помните о том, что мир не ограничивается этими стенами. Это правда, что двери дома всегда будут закрыты. Но дверь, которую вы открываете, и та, что, закрываясь, станет удаляться, существуют. Кроме того, есть ещё дверь, которую вы ставите себе сами. И мир существует не сам по себе, а только по отношению к этой двери.

Сюань-Цзан опустил голову и стал глядеть на Тандзана исподлобья. Тандзан почувствовал, что учитель сердит. Он взял его руку и промолвил:

— Учитель, у меня есть только одно желание. Вот только одно, я вас очень прошу, сделайте меня когда-нибудь таким же могущественным, как вы.

Сюань-Цзан поднял голову. В глазах его была грусть. Он некоторое время молчал. Потом он сказал:

— Я уже стар. Сейчас у меня нет учеников. Я могу дать тебе один небольшой совет. Тандзан, скажи, как ты думаешь, отчего это трава вянет, и её цветы увядают, а вода в реке становится холодной? Ты знаешь, когда я был молод и душа моя была полна любви к миру, я часто спускался к реке и под вечер сидел на берегу и думал о далёком прошлом. Вот как-то раз в такую минуту я задумался и стал вспоминать прежние времена и сравнивать себя нынешнего с тем, каким я был раньше. И тогда я понял, что такое смерть, и узнал, что в пустоте нет ни вещей, ни их облика, а есть только пустота. А теперь, когда мне уже поздно учиться, мне трудно отличить то, что я знал тогда, от того, чем я стал теперь. У меня больше нет учеников, у которых можно было бы спросить. И вот теперь я стал грустить и уже не вижу своего прежнего счастья. А когда мне грустно, мне трудно заснуть. Боюсь я смерти. Вот только тебе, Тандзан, я могу открыться…

После этих слов Сюань-Цзан отвернулся и заплакал. Слушая его, Тандзан тоже заплакал. Оба громко зарыдали.

Так они, рыдая, и пришли в монастырь. Там все были уже в сборе, и настоятель велел начинать вечернюю службу. Только теперь Сюань-Цзан заметил Танского монаха. Он вскочил на ноги и отвесил земной поклон. Ему и в голову не пришло, что всё это проделки Сунь У-куна. Все остальные тоже поднялись с мест. Принесли жбан вина, и тогда Сунь У-кун сказал:

— Я здесь. Поднимайся и ты. Ведь завтра мой день рождения.

Сюань-Цзану показалось, что это какая-то ошибка. Он встал с места, последовал за Сунь У-куном и сел рядом с ним. Только тогда он понял, что Сунь У-куна больше нет. Он выпил вина, вытер глаза и со слезами на глазах сказал:

— Какой позор! Я иду на праздник вместе с У-цюанем. Может, сегодня я уже не увижу этого великого человека. Бедный ты мой, славный наставник, от всего сердца благодарю тебя. Ты научил меня любить, хранить верность и усердно служить Будде. Когда ты учил меня, я думал, что иду на гору Магацитл, к своему наставнику. Но, оказывается, я иду на самый великий в мире праздник, на праздник твоего рождения, а ты умер. Я чувствую, что мы больше никогда не увидимся.

Он взял кисть и написал на стене своей кельи: «

«Храбрый и добрый наставник Сунь У-кун! Прощаясь, я хотел ещё сказать тебе, что встретил великого мага и поцеловал его. Но, по моей вине, он был убит. Поэтому я не смогу больше служить тебе. Прощай. Твой ученик Сюань-Цзан».

В тот же момент он почувствовал, что его кисть ударилась о что-то холодное, и от неё осталась только чёрная точка. Тогда он оглядел свои руки и увидел, что они действительно превратились в кисть, а кисть — в чернила. Он стер всё, что было написано на стене, и закрыл лицо рукавом. Во дворе монастыря заиграла музыка, и монах Цай Юн с сотоварищами вернулся в монастырь. Сюань-Цзан снял с головы бумажную шапочку и отдал её стоявшему рядом Цай Юну. Тот сразу же развернул её и увидел, что это официальный похоронный список. Цай Юн подумал, что Сунь У-кун не умер, а просто превратился в сянъигуна, и удивился, что наставник так сильно изменился и стал таким молодым.

Вернувшись в свою келью, он сжёг бумажную шапочку и погрузился в раздумья. С самого начала он решил не помогать своему бывшему учителю, но в последнее время, когда ему пришла в голову мысль съесть немного его персиков, он тут же вспомнил, что сянъигун сам сказал, что ему больше не понадобятся его снадобья, и вот теперь, после его смерти, они пригодились. «Я должен показать этому сянъигуну, что он не ошибся во мне», — подумал Цай Юн. Встав, он снял с полки стакан, выпил его содержимое и съел кусочек сахара.

Через некоторое время он почувствовал, что остался один. Выйдя во двор, он не увидел сянъигуна. Он сразу понял, что тот исчез, так как всё было разбросано по двору и земле. Повернувшись к горевшему в комнате светильнику, он стал размышлять, куда мог исчезнуть его наставник. От этих мыслей его отвлёк лай собачонки. Выйдя во двор, он увидел Цай Чуна, который шёл ему навстречу. Услышав лай, Цай Юн обернулся, и Цай Чун пропал. Наступила полная тьма. Через некоторое время он обнаружил себя в своей келье, где на лавке перед ним стоял пустой стакан и деревянная лошадка. Взяв со стола рисунок лошади и несколько зёрнышек, он бросил их в чайник, а когда тот наполнился, выпил чашку чая. Сделав это, он обратил внимание на то, что за окном стоит Чжан Вэнь, с которым они давно уже не виделись. Чжан Вэнь был одет в траурную одежду и держал в руках бамбуковую флейту. Приблизившись, он сел на лавку напротив Цай Юна. Они стали разговаривать. После нескольких минут молчания Чжан Вэнь взял в руку флейту и заиграл. Раздался звук флейты и чей-то голос запел:

— Одна прядь волос. Один взгляд…

Когда Чжан Вэнь замолчал, послышался голос, который говорил:

— Вот идёт император. Тот, кто ведёт его, заплачет…

Затем раздались удары в ворота, и Чжан Вэнь встал, сказав:

— Пора! Прощай!

Не говоря больше ни слова, он надел траурный халат и вышел во двор. Цай Юн тоже надел траур и вышел во двор, где его ждали двое стражников. Затем они вошли в ворота, и Цай Юн увидел шеренгу солдат с обнажёнными мечами. Их лица были мрачны. Из шеренги отделился один человек и приблизился к Цай Юну. Он был очень красив, лицо у него было острое, а черты напоминали изящную юаньскую гармонь. Одежда на нем была из дорогих тканей, с шитьём и золотыми пуговицами. Он низко поклонился Цай Юну.

— А это кто такой? — спросил Цай Юн.

— Это мой слуга — Цзян Цзы-Я, он служит у императора уже пятнадцать лет, и сегодня у него день рождения, — ответил Чжан Вэнь.

Цай Юн велел слуге сесть на коня, а сам сел на свою лошадь. Вслед за ним двинулся и Чжан Вэнь. А Лю Бэй стоял у ворот и провожал их глазами. Его сердце было разбито.

Цай Юну и Чжан Вэню долго ещё не удавалось до конца приблизиться к берегу, а потом вдруг Цай Юн и Чжан Вэнь остановились и замерли на месте, а когда Цай Юн и Чжан Вэнь проехали, Лю Бэй поднял кулаки вверх и несколько раз крикнул:

— Хорошие были ребята!

Кто-то из стражников заметил это и сказал:

— Это император так их провожает. Ну, что ты теперь будешь делать, Цай Юн?

Цай Юн повернул коня и стал спускаться к Восточному морю. А из города вышла процессия. Впереди несли три покрытых пеленами гроба, за ними следовала стража в парадных одеждах. А сзади, рядом с Чжан Вэнем, ехали верхом двадцать вооружённых всадников в парадных платьях. Чжан Вэнь обернулся и послал Лю Бэю воздушный поцелуй, а потом тронул коня. Лю Бэй долго провожал глазами процессию, но потом решил тоже сесть на коня и поехал следом. Так он следовал за ними, пока не пришло время возвращаться во дворец. И только тогда он понял, что с Цай Юном у него, выходит, не было никакой дружбы. И хотя утром в своём павильоне он дал себе слово больше не пить вина, сейчас он подумал: «Если я сейчас брошу пить, может быть, я сумею удержать себя от пьянства на всю жизнь?»

Он попросил кого-то из слуг принести две чарки вина. Размахивая красным веером, он поднялся к себе во дворец и велел поднять слугу, который подливал вино в две чарки. Когда слуга разлил вино, Чжан Вэнь сказал:

— А теперь дай-ка сюда веером.

Он выпил и сразу опьянел. Чжу Ба-Я и остальные гости сделали вид, что ничего не заметили, а он подозвал Чжан Хуа Цзиня и показал на рисунки. Чжан Хуа Цзинь покачал головой и сказал:

— Ну и пьяница ты! И что это ты всё время о чём-то думаешь? Иди сейчас к себе в спальню и спи!

Лю Бэй ничего не ответил, вернулся к себе во дворец и лёг в постель.

Чжан Вэнь был так пьян, что не помнил, как он добрался до постели. На следующий день он проснулся и был удивлён, что уже полдень и перед ним стоит Чжан Хуа Цзинь. Он сказал:

— Чжан Хуа Цзинь! Как тебе не стыдно! Ты меня до кровати довёл! Зачем ты так поступаешь?

Чжан Хуа Цзинь засмеялся:

— Ты же сам велел мне это сделать.

Лю Бэй понял, что Чжан Хуа Цзинь всё подстроил, и заплакал. Чжан Хуа Цзинь удивился, подумал, что его обманули, и тоже заплакал. Они проплакали несколько дней, и Чжан Хуа Цзинь сказал:

— Мудрый муж имеет много врагов, а глупый — совсем ни одного.

Лю Бэй тут же успокоился. Тогда Чжан Хуа Цзинь спросил:

— Что это значит — «В уме пусто, а сердце полно?»

Лю Бэй ответил:

— Так, образная фраза. Так говорят, когда что-то важное считают главным.

Чжан Хуа Цзинь обиделся. Он целый день пил и на другой день не пришёл. Лю Бэй тоже молчал. На третий день Чжан Хуа Цзинь всё же пришёл. Он напился до такой степени, что у него совсем отнялся язык, и он не мог даже рукой пошевелить. Лю Бэй спросил:

— Ну, а что ты говорил вчера?

Чжан Хуа Цзинь только чуть-чуть мотнул головой. Лю Бэй рассердился, схватил его и ударил. Чжан Хуа Цзинь заплакал и стал просить Лю Бэя простить его. Лю Бэй даже не стал его слушать. Тогда Чжан Хуа Цзинь уснул. Лю Бэй с облегчением вздохнул и стал рассказывать Цао Цао о своей жизни. Цао Цао, услышав всё, что Лю Бэй рассказал, пришёл в ужас. Он приказал привести Чжан Хуа Цзиня. Все с удивлением посмотрели на него, но потом поняли, что Чжан Хуа Цзинь уснул. Цао Цао приказал:

— Приведите Чжан Хуа Циня!

Тот, проснувшись, схватился за меч и стал бить ногой Лю Бэя. Тут все рассмеялись, а Чжан Хуа Цзинь сказал:

— Не могу же я драться с человеком, которого только что ударил.

Чжан Хуа Цзинь упал на землю, потом встал и стал извиняться.

Цао Цао спросил:

— Где твои книги? Ведь ты говорил, что можешь управлять стихиями?

Чжан Хуа Цзинь ответил:

— У меня была одна тетрадь, но её украли. Я не знаю, что мне теперь делать.

Цао Цао велел принести её. Чжан Хуа Цзинь открыл её и увидел надпись: «Человек, обладающий чистой совестью, не может иметь сомнительных связей, поэтому он не встречается с людьми и проводит время в уединении. Поэтому он и находится под защитой богов и духов». Чжан Хуа Цзинь был в ярости, но ничего не мог поделать.

— А кроме того, я думал, что вы знаете, как избавиться от этих книг, — добавил он.

Цао Цао вернул ему тетрадку и велел отнести её Цай Юну. Чжан Хуа Цзинь так и сделал и передал Цай Юну тетрадь. Цай Юн спросил:

— Откуда у тебя эта тетрадь?

Чжан Хуа Цзинь ответил:

— Я взял её у Цао Цао в качестве образца.

Цай Юн велел отдать её Чжан Хуа Цзину, а сам опять потребовал достать «Историю воинов». Чжан Хуа Цзинь вынул тетрадь, и Цай Юн, ткнув в неё пальцем, сказал:

— Вот эту! Посмотрим, что ты скажешь в своё оправдание.

Чжан Хуа Цзинь взял тетрадку и сказал:

— Эта тетрадь написана на тему «Битвы при Лэяне». Автор неизвестен, но я её читал. Она посвящена важному событию в истории Китая и очень правдива.

Цай Юн был потрясён и воскликнул:

— Я понял тебя, но мы должны сохранять тайну. Только после того, как эта книга будет написана, она получит настоящее имя.

Чжан Хуа Цзинь сказал:

— Цай Юн, всё, что здесь написано, — это правда.

Тогда Цай Юн сказал:

— Твои истории о чудесах и подвигах, описанных в этом трактате, я читал. Поэтому ты можешь написать сочинение, доказывающее, что всё это правда, но только после того, как эта книга будет создана. После этого мы всё уладим.

Чжан Хуа Цзинь попросил разрешения написать несколько рассказов.

Цай Юн согласился.

Так и был написан рассказ «Красная книга».

Калигула и Сенека

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

В умах смертных Урантии — а именно так называется ваш мир — существует великая путаница в отношении таких понятий как Бог, божественность и божество. В нашей вселенной также существует интеллектуальная путаница по вопросу о природе, происхождении и характере Божества, однако в сравнении с Урантией, где существуют религиозные проблемы, разница во мнениях оказывается незначительной. Люди в вашей вселенной постоянно отвергают эту истину, не в состоянии осознать её глубину, потому что их умы не развивались по этой линии эволюции. Человек, хотя и развивался в направлении религии, никогда не овладевал ни одним из аспектов божественной природы. Но зато развивался его интеллект, а он развивался по направлению к большему интеллекту.

Разница между миром урантийцев и нашим миром, где происходили те же процессы развития, заключается в том, что урантийцы совершенствовались в понимании принципов творения, а люди нашего мира — в понимании жизни и жизненных принципов. Кроме того, при беглом взгляде на вашу историю становится ясно, что у вас на Урантии более возвышенное мировоззрение, чем у нас. Поэтому, когда люди нашей вселенной рассказывают вам свою историю, между ней и вашей историей нет прямой параллели. Вполне понятно, что эти сообщения в чём-то дополняют друг друга. Всё, что можно сказать о вашей истории, связано с более высоким уровнем сознания. Здесь имеет место более тесная связь с природой вечного духа, чем на Урантии. Поэтому такое сходство гораздо убедительнее. Но точно так же, как на Урантии, в нашей истории присутствует некая двойственность. О таких историях говорят, что это история света и тени.

В ваших легендах о земной жизни как о жизни падшего духа сказано, что это история света и тьмы. Этот двойственный, дуалистический характер связан, помимо прочего, с историей материального мира. Утопия является детищем света. Насколько мне известно, дух и материя возникают как сочетание света и тьмы. Это учение господствует на Урантии уже очень давно. Свет и тьма не существуют отдельно друг от друга, но их сосуществование обусловлено различным характером света. Благодаря вашему миру эта двойственность проявляется не так явно. Что касается учения о совершенстве, то у вас есть прекрасная аллегория того, как оно связано с восходом и закатом солнца. Вы можете назвать это «арийским мировоззрением». Если говорить о философии, то одним из главных аспектов вашей истории является любовь к истине. Это было известно ещё в дни творения, но до сих пор остаётся основным языком среди народов Земли.

У вас глубоко развита христианская религиозная философия, однако то, что в вашей истории играет роль христианской метафоры, на самом деле гораздо древнее. На Урантии есть церковь, известная под названием Старых Гималайских Сестёр. Сейчас вы можете найти её только в духовном мире. Она существует уже не один десяток тысяч лет. Это величественное здание, которое построено в 1665 году монахинями из лондонской Святой Екатерины. Оно известно тем, что может разрушить камень. Из такого символа сделан этот снимок. В храме представлены образы древних традиций Урантии — берущей начало в глубокой древности. Почти все известные литературные или религиозные произведения такого рода созданы именно в Англии. Причина этому — в христианстве. Христианство повсюду считалось признанной официальной идеологией. По этой причине историки принимали в расчёт не столько литературу, сколько религию. Книги, в которых отражена христианская концепция, быстро исчезали с печатных станков, и после этого о них можно было не вспоминать. Церковь была социальным институтом, а литература — эстетическим средством. Многие произведения, оказавшие влияние на европейскую мысль, были написаны в то время, когда церковь могла с полным правом игнорировать их. В ту пору текст, особенно религиозный, не мог быть отправлен по почте, а должен был быть отпечатан и представлен на освящённую временем церемонию.

Такой книгой и была «Книга Сивилл». Эта книга — воплощение сознания древнего мира, его суровый и рациональный катехизис. Таким же был и наставник Калигулы Сенека. Они относятся к одной эпохе, но к противоположным её полюсам: Калигула является разрушителем, а Сенека — основателем. Калигула исполнен гнева и ненависти, тогда как Сенека полон сострадания и симпатии. Картины ада, которые рисует Калигула, часто мрачны, а картины рая прекрасны, и они так же естественны, как воздух и вода. Оба они мечтали жить вечно, и оба боялись смерти. Рим не был их настоящим домом. Их родина была Грецией, а Греческой империи, где они родились, уже не было. Она была уничтожена в результате действий Калигулы. Следуя заветам Сенеки, они бежали на остров Кипр. Им принадлежал загородный дом, в котором однажды утром (по старой легенде, после того, как он убил их учителя Энния) Сенека вдруг услышал голос: «Никто не знает, как ты умер, Энний. Тебя принесли домой как мёртвого; твоя гробница в целости и сохранности. Преклони колени перед богами и отведи меня в свой дом!» Это заставило Сенеку ещё больше уверовать в божественное вмешательство. С тех пор он стал поклоняться новым божествам и считал себя умершим, как Энний, и жил в доме Калигулы.

Калигула же, напротив, считал, что продолжает жить, но что от него скрыли самое важное. Когда его спросили, зачем он хочет уйти, Калигула отвечал: «Я больше не хочу этого! Зачем умирать? Если боги есть, почему они не видят меня в этот момент? Я устал от этой бедности! Теперь я хочу быть богатым, и чем раньше, тем лучше». Калигула стал императором, но на самом деле он не думал о том, как стать императором. Иногда он начинал исследовать некоторые философские вопросы, но на самом деле он не желал их даже слышать. Поэтому неудивительно, что среди окружающих его льстецов начались раздоры, и среди заговорщиков — заговор. Сенека был одним из них, и его неожиданно приговорили к смертной казни через отсечение головы. Он отказался от предложенного ему лезвия. Тогда стражники вышли и пронзили его мечами. Сенека, по некоторым сведениям, не сопротивлялся и не кричал. Я думаю, что он просто не понял, в чём дело. Его тело было отсечено, а головы рядом не было. Её обнаружили через несколько дней во рву за императорским дворцом, но по неизвестным причинам произошло ещё одно убийство, и придворные стали опасаться, что к власти придёт новый император, который захочет жить вечно.

Многие думали, что смерть Сенеки как-то связана с тем, что он достиг такого величия, что в его сознании образовалась пустота. Даже в те времена не стоило бояться смерти — она приходила, когда становилась неизбежной. Но почему он отказался от бритвы, которая была до этого верой и надеждой? Он всё понимал, хотя вряд ли мог об этом рассказать. Пожалуй, в нём ещё жила надежда, что кто-нибудь придёт и спасёт его. Все мы смертны. И наша смерть тоже. Возможно, именно это чувство привело его к самоубийству. Я не думаю, что он действительно был счастлив — скорее, в нём жило какое-то смутное знание, что после смерти его ожидает нечто вроде неземного блаженства. Как он выглядел? Лицо его было плоским, а глаза — закрытыми. На нём был обычный наряд из мягкой серой ткани, поверх которой была надета короткая шерстяная туника. Некоторые утверждали, что эту тунику он носил очень давно. Одежду я видела: синяя, расшитая золотой нитью. Вот, пожалуй, и всё.

Кто знает, может, я тоже была на его похоронах. Но я была не одна. Я видела множество людей. Под конец его провожала почти вся улица. Рядом шёл Ромул. Обычно я останавливалась и подбегала к могиле, чтобы посмотреть на него. Он был одет в тунику коричневого цвета с золотым узором. Такие туники носят боги и богини. Странно — никто не догадался привезти ему погребальный наряд. Наверное, даже в Риме не нашлось богатых клиентов. Потом гроб закрыли. По обычаю, при этом поднимают камни над землёй. Но никто не услышал моего плача — все были слишком заняты происходящим. Мне стало интересно, что происходит с плугом, которым он правил. Поэтому я подошла и посмотрела — на плуге сидела маленькая собачка. Я подошла к ней и погладила — на меня зашипели и оскалили зубы. Я рассердилась — дёрнула за поводок и дёрнула ещё раз — собачка бросилась на меня, стала лаять и кусать. Тогда я убежала. А Ромул стоял над гробом и пел грустную песню… Не помню слов — помню только, что песня была про какую-то неблагодарную собачку, которая его укусила… Этот человек был моим любимым богом. Больше я ничего не помню.

Меня нашли утром, когда рабочие ещё увозили лопатами землю. Я была вся в грязи и крови. От меня пахло, как от собаки. Все решили, что меня укусила собака. Но на моём месте была собачка, которая меня укусила. А я не собиралась никого кусать.

Четвёртый Конь

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

С девятилетнего возраста мной владела единственная страсть — автомобильные гонки. Я много раз побеждал в них, и родители, наверное, ждали, что это единственное, в чём я могу преуспеть. Но совершенно не был готов к тем реальностям, которые начали происходить.

Однажды ночью я проснулся от ужаса, что родители ночью увозят меня из дома. Тот ужас, который я пережил, был похож на первый опыт ядерной войны. И мне показалось, что если я в эти секунды не найду способа прервать их, они уведут мою страну в пустоту. Всю ночь я думал над тем, что предпринять. Днём, когда я ехал по улице, навстречу мне прошла мамина подруга. А когда я ехал по другому маршруту, навстречу мне снова прошла её подруга. И на следующем круге мне навстречу прошла мамина подруга. И так я ехал всю дорогу, не отрывая взгляда от выбранного мной маршрута. И каждый раз, когда мимо проходила эта подруга, я видел маму. Иногда на её лице появлялось какое-то озадаченное выражение. Она как будто хотела что-то сказать, но не могла. А на том месте, где должна была быть её шея, была папина фотография. Он, в отличие от многих, не скрывал, что не любит маму. Я не понимал, почему это так. Но я чувствовал, что виноват. И мне было очень страшно.

Мне хотелось верить, что я найду ответ на свой вопрос. Но даже это не было выходом. Это был тупик. Никто не спасёт страну, если я лично не буду действовать по её указке. И я решил принять своё решение без сопливых слов. Я собирался на эту встречу с оружием в руках. У меня было несколько вариантов. Я мог выстрелить себе в грудь — или во время этого сумасшедшего ритуала вырвать оружие у ведущего. Выбор, впрочем, пал на второй вариант. Я не думал, что этот ритуал способен убить. Но это было бы предпочтительнее. И я, надев чёрную маску, вышел к метро. Выйдя, я чуть ли не на четвереньках побежал прочь, а потом, увидев приближающееся здание, нырнул в подземный переход. Выйдя на поверхность, я побежал вверх. Через минуту я уже был в Москве. Милицейский уазик ехал в ту же сторону, что и мой. Я надеялся, что он меня не заметил. Но, видимо, я всё-таки привлёк внимание тех, кого я боялся. Автобус, где сидел милиционер, остановился, и из него вывалились пятеро громил. Я не знаю, как потом рассказывал водитель, случилось ли что-нибудь неожиданное. А я, не опуская пистолета, спокойно пошёл им навстречу.

Водитель не знает, что произошло. Возможно, я увидел какое-то выражение на лицах шестёрки, но, когда они догнали меня, я успел выстрелить и в одного, и в другого. За миг до выстрела водитель увидел сквозь лобовое стекло, как ко мне летят бронебойные пули, и закрыл глаза. Его машину взорвали. Мне удалось уехать. Но с тех пор я стал осторожнее. В людей я теперь стрелять не могу. Только в других. А те, кто посылал мне эту мысль, получают от меня обратно полный набор своих ласк. И даже иногда то, что посылают. Вы, надеюсь, не сомневаетесь, что в это можно поверить?

Теперь моя очередь. У меня предложение. Хотите, я расскажу вам длинную-длинную историю про единорога? И про белую комнату? Хотите? Что? Нет? Тогда подойдите к окну, посмотрите. Там прекрасный город. И через несколько секунд вас убьют. Есть, конечно, один выход. Можно сделать вид, что вы ничего не знаете, и вас возьмут живым. Но тогда вас привезут в какую-нибудь маленькую глухую деревеньку, где станут заниматься дрессировкой. Или увезут на большую поляну, где вы сможете сражаться на дуэли. Можно спуститься к ним в подвал и во всём признаться. Можно попытаться вывернуться самому. А можно не пытаться и не сопротивляться. Это совсем не больно. И умирать совершенно не страшно. Но есть ещё третий выход. Вы можете попросить меня рассказать сказку. Ведь мы уже начали. Я с радостью сделаю это. А потом вы, когда будете готовы, спросите. Буду только удивлён, что вы его узнаете. Я постараюсь. Но не обещаю. Поэтому будем считать, что мы этого не делали. Что же касается сказки… А вы можете спросить. Я помогу.

У меня самого три сына, один из которых — единорог. Я расскажу вам сказку. Кстати, единорог — тоже единорог. Его так называют потому, что он точно такой, каким вы его себе представляете. И у него, как и у вас, есть сердце. Единорог сидит на своём пастбище, а в это время где-то над ним реет третий конь — крылатый, как и первый. За ним следят целые созвездия, а ещё дальше — огромный Полярный Вихрь. Он совсем не похож на вас и всех остальных. Он проносит вас сквозь века, века и века. Но вы не задумываетесь, как это может быть. В ваших сердцах живёт надежда. Вы не знаете, почему и откуда, но вы это знаете. Это важно…

Итак, идём дальше. Кто может быть третьим? Мы не знаем. Третий — это воин. Так называли себя великие герои Древней Греции и Рима. По одному — так называли воинов, которые мчались в бой на колесницах и несли стяг с изображением золотого коня. Постепенно это слово превратилось в уменьшительное от «герр». Но в те времена его предпочитали не употреблять. Хотя латинское слово «hermos» во времена железного века тоже имело такое значение. В древние времена этот конь означал нечто большое и важное. И после появления вас на свет вы уже несёте в себе мощь и силу всего пятого коня. Это тот самый знак, которому мы поклоняемся. И вы — его частица. Тот самый закон.

Кстати, вы можете спросить: а что такое «дани». Почему «дани»? Данники. Это славянское слово означает дань, которую вы платите своему миру. От вас требуется быть мудрым, благородным и честным. Вы — третий воин. Именно вы несёте всю накопленную в вашем мире силу. Но самый главный враг в вашей борьбе не царь Соломон и не Византия, с которыми вас могут стереть в порошок, а четвёртый конь. Это вы сами. И нет ничего страшнее четвёртого коня, потому что четвёртый конь и есть вы. Уничтожив его, вы уничтожите самого себя. Сахарок — просто богатырь. Он ещё ни разу не проиграл. А вы?.. Вы даже не знаете, с чем вас можно сравнить. И от этого вы кажетесь себе богами. Но лишь в том смысле, что сможете погубить всё живое. Всех зверей, всю флору и фауну Земли… Даже нашу… И тогда боги… Нет, я не стану вам этого говорить. У вас на уме сейчас совсем другое… Ну так вот, третьего воина может убить четвёртый конь, и это — война… Но третьего воина может убить только четвёртый конь. А этого четвёртого коня может победить только пятый конь. Понятно?

Всё, я больше не могу говорить. А теперь иди… Завтра приходи, ладно? И учти, конь — это не человек. Это конь… А главный враг человека… Это человек. Единственный, кто способен победить человека. Ты понял? Я говорю, что главный враг человека — это человек. Это и будет тот конь, которого вам подарил дядя Соломон… Вас много, и одного можно победить. И даже двух… И только одного… Но только одного. Только одного. Потому что мы боги… Вот я, например. Или конь. Да, да, я — конь. Я сейчас побеждаю на бегах, а через минуту побеждаю на парадах, просто этого ещё никто не понимает. Поэтому вы всегда и оказываетесь на глиняном полу… И посмотрите на других богов. Они всегда побеждают. Потому что они боги. А знаете, почему? Потому что каждый раз они побеждают только для того, чтобы потом победить для того, чтобы потом победить. И это может быть очень больно…

Ты всё понял, юный Маккавей? Да, мой мальчик, я — конь. Всего лишь конь… Всего лишь конь… И я должен победить… Всего лишь победить. Всего лишь победить… Да, конечно, ты скоро поймёшь… Ты ведь умный мальчик, Маккавей. Ты уже научился читать и писать. Ты уже можешь считать. И ты будешь великим… Очень-очень великим… Ты, конечно, увидишь… Но тебе придётся долго-долго считать… Ты знаешь, что такое быть богом? Знаешь… И я — конь. Всего лишь конь. Всего лишь конь. И я должен победить. Всего лишь победить… Да-да, мой мальчик.

Послание Хейзел от Избранных Братьев

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

Вождям, племенам и учёным Европы.

Мы, братья ордена R.C., шлем всем и каждому, в христианском разумении читающим наше откровение, наш привет, любовь и молитвы.

Привет из последних пределов, из огромного далёка!

Летят народы с Востока на Запад, с Запада на Восток.

Летят народы с Запада на Восток.

И никто из них не заметит того, что таится в двух-трёх точках нашего горизонта.

Наши координаты — Гималаи.

Наши источники — Индия.

Наши душеприказчики — Избранные Братья, посвящённые ученики и смиренные слуги Его Вождя и Учителя, страдающие от несовершенства мира и готового обрушить на них бедствия.

Не удивляйтесь, что мы опустили все духовные качества. Но коль скоро все они собраны в двух фигурах Озиета, то здесь нет места религиозному смыслу. А если где-то его и можно найти, то исключительно с точки зрения воинской доблести и нравственности.

В поисках слова Божиего странник опускает букву «Ы» перед арабской буквой «К» и выше, тогда он обнаруживает лишь волшебное сочетание звуков, создающих у него путаницу в понимании. Такое же чудо происходит, когда он заменяет «K» на «К». Разница между символами в том, что знак остаётся, тогда как смысл, заключённый в нём, навсегда исчезает.

Ты уже достаточно насмотрелся, Хейзел. Но мы хотим, чтобы ты кое-что поняла. И понять совсем несложно. Надо только отбросить твои самые дорогие воспоминания. Ты родилась в мире, называемом по-земному Нью-Бадж, там, где мириады листьев кружатся в воздухе. Но он не тот, что в Библии, где все деревья — это одно дерево, одно и то же лицо.

Правда, многие и сейчас утверждают, что не могут это подтвердить. Их убедительные доводы, хоть и принимают форму разных и расплывчатых суждений, имеют один общий смысл. Они дают понять, что то, что ты знаешь о Нью-Бадже, можно найти только в Библии. Конечно, твой мир — это не просто листья, кружащиеся в небе. Нью-Бадж — это и воздух, и ветер, и звёзды. Потому он и называется нью-баджийским, то есть, попросту говоря, библейским. Разница в том, что он находится совсем рядом с нами. Если встать в тени дерева, которое ты называешь своим домом, то можно дотянуться до неба, и тогда перед тобой встанет величественный пейзаж, подобный тому, что ты видишь из окна своего кабинета. Ты стоишь на траве, а мир вокруг тебя — это совершенно реальный мир. Миры — это и есть мы.

Вспомни слова человека, написавшего эту книгу. Из Корана, кажется, сура восьмая, стих тридцать второй: «Этот мир не таков, каким кажется». Если ты знаешь, что он говорит о нас, как ты можешь называть его вымышленным, каким-то музейным экспонатом? Господи, да даже пыль, которую он оставляет на страницах Библии, и та настоящая! Ты не можешь в этом сомневаться. Что ты вообще знаешь о мире вокруг себя? Ничего! Зато Библия открыта для тебя. Все её страницы — это правда. Здесь нет ничего вымышленного. Просто людям, которые создавали Библию — как, например, ты, — не пришло в голову, что в мире могут быть вещи, которые кажутся им такими же, как они.

Впрочем, люди всегда выдумывали себе небылицы. Вспомни слово «даймон» на древнееврейском, и ты поймёшь, что Библия — это зеркало, отражающее образ самого человека, отражающее его представления о том, каков он есть. И поэтому неправильно говорить, что мы видим из окна своего кабинета какой-то другой мир. Не настоящий. Настоящий мир — это окно, сквозь которое мы глядим на себя, и оно всегда про нас, потому что мы — его окна, а он — наша тень. Тогда как говорить о том, что за окном нет никого, кроме того, кто глядит на него, абсурдно. Библия говорит о том, кто смотрит на неё, о человеке, чья это тень. И это единственный мир, куда мы можем уйти. Мир, где всё объяснимо. А тот, кто не хочет понять, для чего он живёт, никогда не окажется там. По этому миру можно только пройти. А если он оказывается там, значит, он слишком высок, чтобы мы могли встать ему на плечи.

Но главное, что Библия не приемлет убожество человеческого сознания. Она призывает жить честно. Честность — вот её цель. Вся беда в том, что мы верим в свою благородность, и только. Нам хочется верить, что после смерти мы попадём прямо в рай. Но никто и никогда не был в раю. Это не рай, а тайна. Однако у неё есть отличие от магии. Тайна в том, что у истины есть физическое лицо. А у всякой тайны есть физический облик. Даже у того, что никто никогда не видел. Абсолютный атеизм не рождает мудрости. Он просто оказывается перед теми, кто не хочет её видеть. А это значит, что каждому человеку придётся дожить до того момента, когда он увидит истину и решит, что стоит за этой тайной.

И тогда уже он будет определять, где и как жить.

 

Музыка его снов

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

«Слава моему Господу! Во имя Великой Первой Потусторонней Жизни! Из дальних миров света, которые превыше всех дел, да будут исцеление, победа, здравомыслие, речь и слух, радость сердца и прощение грехов для меня, Адама-Юхана, сына Махнуса, через силу Явар-Зивы и Симат-Хия! Я не могу даровать себе счастье как я того хочу, но я могу даровать себе счастье как Он дарует его мне через силу Явар-Зивы и Симат-Хия!»

И всякий раз он чувствовал, как проступает на висках пот, а вокруг становится светлее. Потом с каждым разом было всё труднее; он уставал настолько, что давал себе пару минут передышки, чтобы восстановить силы. Потом он уже не мог остановиться — и хулил себя за это до тех пор, пока у него не оставалось сил. Тогда перед глазами у него снова вставала карта мира, и на каждой точке её подрагивал пот — от усилия сказать «а» или «есть» или «не есть» или «сидеть», «стоять» или «идти», «быть», «проснуться» и так далее, и так далее.

Потом он стал повторять это про себя не меньше пяти раз в минуту, как это делают алкоголики, и скоро у него в горле булькало так громко, что за окном начинало орать радио. Он пробовал говорить «а» и «есть», но это у него получалось как-то из рук вон плохо, и через полчаса он уже ругался сам с собой, и после каждой такой вспышки ярости в горле у него что-то начинало всхлипывать и булькать — и слова, которые ему удавалось произнести вслух, кончались не вполне ясно. Но иногда, словно по волшебству, приходило ясное понимание — и всё сразу становилось просто и понятно, и силы чудесным образом восстанавливались, а злость уступала место спокойствию, которое становилось тем яснее, чем больше было ненависти.

«Ещё раз, сука, ещё раз!» — говорил он себе и повторял десять раз. «А-а-а-а-а!» — кричал он, и на месте слёз на его глазах появлялось горькое недоумение. Потом он повторял «а-а-а-а-а!» до ста раз и чувствовал, что наконец понял, как играть. Это был ритм, как у соло-и-джаза. Самое главное, он догадался, как играть — в темпе медленной мучительной мелодии, которая заполняла всю комнату, и тогда её можно было совсем не делать, а просто слушать, чувствуя себя всем тем, что играет в комнате: мальчиком, девочкой, куклой, собакой, гаражом, хулиганом, старушкой, рекой, почтой. Теперь он понимал, почему крысы «Битлз» так страшно танцевали на проволоке, и знал, что музыка должна быть сама по себе — только тогда её можно остановить. Он не понимал только одного — что такое «двигаться»?

Струны, которые он слышал, были электричеством, только очень непонятным. Но вскоре он привык и понял, что «двигаться» в таком ритме очень просто. Вот тогда-то ему и захотелось выпить, и он взял пустую бутылку из-под виски и ударил ею о стену. По бутылке прошла такая яркая зелёная волна, что от удара она разбилась на две части, и музыка сразу прекратилась. Теперь он понял, что так ужасны были крысы, потому что никакой музыки они не играли, а только топтались на месте. Его лицо было мокрым, и он плакал. Тогда мама впервые зашла к нему в комнату. Она подошла к нему и сказала: «Сынок, что с тобой?» Он ничего ей не ответил, только посмотрел на неё с такой ненавистью, что она сразу всё поняла. И тогда он взял кусок стекла и замахнулся на неё, но мама уклонилась. Тогда он опять ударил по осколку стекла, и по нему опять прошла зелёная волна. Тогда он понял, что звук его падения тоже связан со звуком удара, и тогда он сильно ударил себя по груди.

На этот раз он тоже проснулся. Сначала он испугался того, что сделал, и не знал, как выпутаться из создавшегося положения, но потом ему пришло в голову, что он всё-таки сможет выпутаться. Он успокоился и стал ждать нового сна. Проснувшись в очередной раз, он почувствовал, что в комнате горит свет, и понял, что это свет от лампы. Тогда он изо всех сил затряс головой и закричал: «Я хочу пить!» И так он закричал ещё несколько раз, чтобы окончательно проснуться. Он посмотрел на часы и увидел, что проспал уже двенадцать часов. С тех пор он всегда ложился спать позже, если видел, что на улице горит свет. К сожалению, ему стало ясно, что засыпать во сне тоже не следует. Поэтому он уже давно не ложился спать, как бы рано он ни ложился, и вообще почти не спал по ночам.

Потом он стал замечать за собой, что он словно бы меняет одно тело на другое, пока его тело живёт в мире снов. В дальнейшем эта особенность стала проявляться всё сильнее, и оказалось, что он чувствует вокруг нечто странное. Оказывается, вся Вселенная устроена как сон. И даже люди, на которых он раньше совершенно не обращал внимания, стали казаться ему такими же, как он, только из другого сна, и их внешний вид больше всего напоминал его собственное тело, которым он на самом деле никогда не пользовался. Но главное, что он увидел, была вещь, которая казалась совершенно необычной, а именно — вид его самого со стороны. Вернее, он замечал во сне нечто похожее на своё же тело, но, находясь внутри сна, он смотрел на это чужое тело со стороны, как будто видел себя со стороны.

К своему ужасу он начал замечать, что незаметно для себя переходит от тела к телу, после чего следовал быстрый провал в темноту. Он стал думать, что следует избавиться от этой привычки. После нескольких неудачных попыток он понял, что если он не будет сопротивляться, то проснётся в своём обычном мире. И в ту же секунду он проснулся. Мир вокруг остался прежним, но он оказался заперт в нём. Он не мог ни убежать, ни вернуться обратно. В этом сне он пребывал всю ночь. Вскоре к нему вернулось обычное осознание, и он понял, что стал пленником этого сна. Он понял, что ему нужно освободить остальных, а самому проснуться самому. Но как это сделать? В голову ничего не приходило. Тогда он решил попробовать другие возможности, чтобы узнать, какие возможны решения. Он увидел реку, на берегу которой росло большое дерево, усыпанное яркими красными плодами. Он вспомнил, что похожие плоды видела Мэри, но не могла их сорвать. Ему казалось, что его внутренний взор способен охватить такую высоту, что он сможет увидеть источник этих плодов, даже не пытаясь дотянуться до него. Выбрав несколько красных плодов с дерева, он попытался сорвать их. Но это оказалось ему не по силам.

Вдруг он услышал голоса и вышел на берег. На берегу под деревом сидели три черные женщины. Одна из них положила руку ему на плечо. Это было похоже на сильный электрический разряд, и одновременно его охватили приятные ощущения. Он понял, что через руку ему передают энергию, дающую ему возможность сопротивляться. Он понимал, что на самом деле эти женщины сидят рядом с ним, но они принимали форму его собственных мыслей и потому казались огромными чёрными статуями, какими он их себе представлял. Поняв, что эти статуи играют роль реальности, он с удивлением заметил, что эти существа лишены пола. Поняв, что Мэри находится внутри этих чёрных статуй, он решил с ними подружиться. Неожиданно он почувствовал непреодолимое желание им понравиться. Он понял, что может общаться с ними на их языке, на котором они говорили между собой. Это было похоже на сон. Через несколько минут он с изумлением осознал, что, разговаривая с женщинами, понимает их мысли. Их слова, которыми они обменивались, казались далёкими и непонятными. Он понимал, что они способны читать его мысли и задавать вопросы. Но так как они обращались к нему напрямую, а он просто хотел с ними поговорить, он не отвечал им на их вопросы.

Однажды, когда он вспомнил о прошедшем вечере и попытался рассказать о нём Мэри, он заметил, что женщины слышат только то, что он хочет им рассказать. Для того, чтобы понять их, ему нужно было сказать: «Я вижу твоё лицо. Я вижу твои глаза. Ты мне нравишься». К счастью, он понял, что им доступны только чувства, и они принимают его попытки объяснить, что он видит и чувствует, за выражение собственного существования. Именно это он и пытался объяснить — просто чтобы их развеселить. При этом он то и дело повторял себе, что ему нечего стыдиться. Он знал, что они слышат его слова, и это имело для него большое значение — он получал возможность в случае необходимости обратиться к ним по делу. У них был свой внутренний код. Но весь этот разговор с Мэри, который странным образом походил на песнопение, происходил на слух. Он не видел Мэри — всё его внимание было приковано к этим звукам.

Услышав их, он произнёс их вслух, и в тот же миг Мэри его поцеловала, причём всё её действия можно было бы назвать скорее прижатием губ к его губам. В этом было что-то совершенно мистическое. Эта картина подействовала на него угнетающе. Ему казалось, что в мире нет ничего более разрушительного и эгоистичного, чем поцелуй двух человеческих существ, движущихся в такт друг другу и целиком поглощённых своим единением. Но, в общем, поцелуй не принёс ему ничего хорошего. Это действительно было никакое не наслаждение — только воспоминания о давно прошедшем времени, бессильные, точно рябь на поверхности стоячей воды.

Он с трудом разлепил губы, высвобождая лицо из её пальцев, и пробормотал: «Извини, не вышло». Мэри похлопала его по груди. Она вела себя так, словно это было представление в цирке, а он — дрессированный тюлень, который мог повторить всё, что угодно, с первого слова. Но это ему не нравилось. Ему нравилось всё то же самое — сама Мэри, её руки, её одежда, всё, что он слышал вокруг, и то, как его собственное тело с каждым движением становилось всё более пластичным, смыкалось и разжималось в такт её движениям. Но этого было недостаточно. Он не мог понять, чего ему не хватает. И не понимал до тех пор, пока не пришёл в себя. В углу комнаты, у незажжённого камина, он увидел чёрную медвежью шкуру. Это было настолько неожиданно, что у него остановилось дыхание и перехватило горло. Точно так же его глазам могло помешать упавшее на лоб мокрое полотенце, поэтому он отпустил Мэри и быстро вышел из комнаты. Проходя мимо столовой, он с тоской поглядел на пустые тарелки. Но сейчас ему нужно было не поесть. Ему срочно нужно было стать зверем.

Хриплый стон вырвался из его горла — и вслед за этим тишина в столовой кончилась, и всё остальное стало невыносимо. С каждым новым толчком тела он всё больше утверждался в мысли, что так быть не должно. С каждым новым ударом его наполняло спокойное спокойствие. Как только он с облегчением понял, что это происходит с ним на самом деле, он тут же выпустил из рук мягкое податливое тело и огляделся. Что-то изменилось вокруг. Яма для жертв выглядела иначе. Но всё равно было похоже — что-то изменилось. Может, дело было в тени? Или в цвете неба? Или в изменении собственной физиологии? Какая, собственно, разница? Мэри была счастлива, а это главное. И он был счастлив с ней. И никто в этой деревне не должен был знать, что произошло между ними сегодня. Он никому об этом не расскажет, потому что эти двое теперь неразлучны навек. Если, конечно, они всё же не исчезнут по непонятной причине. И может быть, тогда он, Генри, сможет умереть спокойно. И думать, что сделал всё, что мог.

То, что он видел в свой последний миг, было настолько нелепо, что даже было смешно, и ему удалось сдержаться. Чтобы не рассмеяться, он склонился над землёй, прикрыл глаза и расслабился. И почти сразу же провалился в сон, похожий на кошмар. Но ему удалось сморгнуть реальность перед тем, как она полностью отключила его от окружающего мира. Ему снились глаза. И ещё почему-то хотелось, чтобы этот рот, похожий на разверстую пасть, закрылся сам, но это почему-то не получалось.

«Если ты сейчас же не закроешься, я…»

Голос, который он принял за другой, заставил его вздрогнуть. Если раньше это был другой голос, то теперь это была жена. А этот рот оказался рядом — Мэри обхватила его за щёки своими двумя руками и ласково смотрела на него. Но почему-то она не улыбалась. Он попытался сказать ей что-то важное, но не смог. А она начала медленно и неотвратимо закрывать рот. Он попытался отвести её руки, но не смог. Рот начал закрываться. Генри посмотрел ей в глаза, и его стошнило. Затем рот закрылся. Мэри громко и быстро заговорила. Голос её почти не изменился, но он становился всё тише и глуше, превращаясь в потрескивание, и, наконец, совсем пропал.

— Что же мне делать, Господи? — крикнул он, но голос всё время повторял одно и то же: «Не то, не то, не то».

И вдруг всё кончилось — сначала стихли вопли детей, а потом стихло и это дребезжание.

Тогда он медленно открыл глаза и огляделся по сторонам. Это был следующий день. Он понял это сразу, потому что всё было по-прежнему — та же жёлтая стена с чёрными цифрами, тот же кусочек неба между уходящими вверх этажами, тот же невероятный бардак, который он разглядел из своей квартиры. А ещё он понял, что это был последний день его жизни.

Генри опять закрыл глаза, и ему показалось, что он слышит её крик, но это, конечно, было иллюзией. Некоторое время он прислушивался к своим ощущениям, затем вздохнул и попытался встать, но голова закружилась, и он повалился на пол. Он опять услышал визг детей и открыл глаза. Мэри была там же, где он её оставил. Теперь она лежала неподвижно. Он подполз к ней и попытался повернуть её голову, но у него ничего не вышло. Тогда он выглянул в окно. На улице было пусто. Он вытащил из-за пояса пистолет, щёлкнул предохранителем, вылез в коридор и пошёл вниз.

На первом этаже он прислушался. Из какого-то помещения ещё доносились всхлипывания и детский голос — видимо, это был один из его сыновей. Из другого помещения донёсся женский крик, и тут же загремели выстрелы. Генри побежал в направлении выстрелов. Когда он увидел, что происходит, ему стало страшно, и он побежал обратно. Войдя в кабинет, он в упор выстрелил в свою жену. Потом ещё несколько раз выстрелил в себя. Потом он лёг на пол и закрыл глаза.

Плакала только одна из его дочерей — её причитания были ужасны. Он подумал, что она может запомнить его слова и даже почувствовать его мысли, и поэтому решил заткнуть ей рот кляпом. Потом он сорвал со стены газету, бросил её на голову дочери и принялся катать по полу, сдирая с неё кожу. Потом он замотал ей голову рубашкой, положил её лицом вверх в кресло, пристегнул ремнями и закрыл окно. Через минуту стрельба прекратилась. Он подполз к ней и посмотрел на её изуродованное лицо. Больше всего его пугало то, что ей никто не закрыл рот.

Потом он услышал шаги в коридоре и встал. Кто-то из его детей проснулся и спросил: «Папа, ты куда?» — «А вот иду пописать», — ответил Генри. И сразу же после этих слов он нажал на спусковой крючок.

Выстрелы били долго. Потом он вынул из-за пояса пистолет, открыл дверь и выглянул в коридор. Там никого не было. Он стал осторожно спускаться по лестнице, и, когда до земли оставалось несколько ступенек, он поскользнулся и полетел вниз. Падение было недолгим, но закончилось тем, что он ударился головой о железные перила, и в глазах у него потемнело. Придя в себя, он не сразу понял, что произошло. И только потом до него дошло, что жена всё же успела закрыть дверь. Он поднялся на ноги, подошёл к закрытой двери и изо всех сил ударил по ней ногой. Дверь распахнулась, и он выскочил в коридор. Навстречу ему шла жена в тапочках, халате и с поварёшкой в руке. Она испуганно вздрогнула, попятилась и вскрикнула: «Папа!»

Ещё несколько секунд — и они бы поцеловались. Но Генри вдруг подумал о жене и застрелился.

Вот такая грустная история.

Из дневников Паулюса Голдинга

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

«Весной 1994 года мной были зафрахтованы три речных теплохода, на которых я совершил четырёхмесячную экспедицию по сибирской реке Обь от Новосибирска до Салехарда и обратно. Цель экспедиции — налаживание экономических связей с регионами Крайнего Севера. По прибытии в Салехард мы передали все полученные от геологов образцы местному руководству. О результатах моей поездки мы с Фрамом договорились в Москве. Переговоры показали, что задачи выполнимы — технология была отработана, и мы готовы были к работе. Но началась неразбериха с назначением исполнителя. Заместитель Фрама — Юхансон — умер во время путешествия, и за него немедленно назначили другого. Я не буду описывать все перипетии, которые сопровождали мои контакты с этим человеком. Скажу только, что он был из тех, кто не сдаёт позиций. Мы отказались его печатать, так как он угрожал уничтожить наши наработки. Со своей стороны, Юхансон пригрозил, что будет печатать только те статьи, в которых я буду сотрудничать с газетой. Результатом этого противостояния стало то, что Юхансон отредактировал наш материал и выпустил его с опечаткой в наборе, которая испортила почти полмиллиона знаков.

Последовавшие события показали, что конфликт на этом не исчерпан. Благодаря моим связям с другими людьми мне удалось раздобыть информацию о том, что заказчик уже получил свою прибыль. К нам приехали представители ФБР и забрали материалы. Теперь уже мне пришлось ехать в Салехард для переговоров. На встрече я получил указание хранить наш материал в тайне. Мне не давали никакой информации. За несколько дней до этого был уничтожен мой последний финансовый отчёт. Мне это не понравилось. Я не понимал, в чём дело, пока не узнал, что мой финансовый отчёт якобы потребовали купить. А потом на меня просто махнули рукой. Я решил, что за меня взялся кто-то другой. И потому не стал ничего предпринимать.

Теперь я понимаю, что такие меры предосторожности были излишни, так как все наши статьи полностью уничтожили. Мне, конечно, хотелось узнать, кто это сделал, но я решил, что своими расспросами только всё испорчу. Мне стало казаться, что меня что-то не устраивает. Я почувствовал неуверенность. И всё равно продолжал делать свою работу. Я надеялся на лучшее и ждал письма с адресом и номером телефона. Но вестей не было. Я решил, что всё изменилось. И я вернулся в Нью-Йорк. А там меня ждало… что-то странное.

Было много разных версий, но самая вероятная объясняла произошедшее с моей репутацией тем, что у меня галлюцинации, и теперь люди не хотят иметь со мной дела. И всё же я не собирался так просто отказываться от своей мечты, пока не разберусь, в чём дело. Я решил, что в любом случае получу ответ. Хотя бы какой-нибудь намёк. Поэтому я начал вести исследования. И, увы, все мои планы полетели в тартарары. Я не знал, как будет продолжаться моя жизнь. Я до сих пор не знаю, где и как теперь вести исследования. И даже не знаю, есть ли у меня будущее. Но самое обидное, что я не могу понять, как мне жить дальше.

Я знаю, что многим обязан Далай-Ламе. И я с уважением отношусь к его взглядам и учению. И я верю, что смысл жизни, каким бы он ни был, когда-нибудь откроется мне. Но я не могу понять, почему во время моего путешествия мы так и не встретились с ним лично. Почему он ничего мне не сказал. Или, может быть, сказал? Но каким образом? Что за это время могло произойти? Всё было до ужаса запутано. Теперь я просто не знаю, что делать. И, пока я не отвечу, я не могу решиться написать про это в книге. Моя жизнь не сложилась бы, если бы я тогда согласился на переговоры. Я знаю, что чувствовал бы себя гораздо лучше, будь Далай-Лама рядом со мной. А я всю жизнь провёл, считая, что от меня что-то зависит. Но я не знаю, что именно. А если бы знал, то так и не написал бы об этом. Ведь в этом и есть главная проблема… И мне очень жаль, что я такой неприспособленный».

Паулюс Голдинг так никогда и не нашёл ответа на свои вопросы. Он скончался в Петербурге, на лестничной клетке собственной квартиры, приняв валидол от сердечного приступа. Люди, возможно, не очень бы оценили финал одной из самых крутых книг двадцатого века. Но читателям, которые прочитают её сейчас, останется только посочувствовать. И это не пустая фраза. Потому что Голдинг действительно выбрал смерть. На следующее утро в его квартире был произведён обыск, в ходе которого, несмотря на возражения полиции, были обнаружены наркотики, не предусмотренные чеком. Случилось это 13 сентября 1999 года. Вот как Голдинг описывал эту часть своей жизни в письме другу, датированном 6 октября 1999 года:

«Думаю, что моё появление в мире приведёт в замешательство нескольких людей, которые были моими друзьями. Я покажу им, кто я на самом деле. У меня возникла странная ассоциация. Когда я говорил о переходе в вечность, я имел в виду путешествие в американское католическое поместье. Я не верил в вечность, пока находился в вашем обществе. Но по сравнению с той темнотой, в которую я погрузился сейчас, будущее кажется мне днём, а само путешествие — всего лишь сном. Только те, кто внутри меня, в состоянии различать эти оттенки — тень вечности и жизнь среди живых. Быть может, для них это не будет иметь значения. Пока же я понимаю, что не смогу ни поговорить с ними, ни встретиться лично. Меня не смогут увидеть».

Интересно, что это письмо — если оно вообще было написано — до сих пор остаётся единственной доступной ссылкой на содержание рукописи. Удивительно, но на этом мытарства Голдинга не кончились. Читая «Полярный дневник», не перестаёшь удивляться тому, как странно для западной культуры видеть в начале жизни интересную борьбу за выживание. Быть может, ответ на это происходит из подсознательного убеждения западных читателей, что жизнь любого человека — это, в первую очередь, борьба за выживание. По мнению исследователей творчества Голдинга, тема «единственной возможности» была для писателя наиболее серьёзной из всех тем, поскольку в силу её остроты была наиболее болезненна.

Дописав «Полярный дневник», Голдинг решил, что он не в состоянии больше вести его. И в самом деле, не считая нескольких набросков, где можно разглядеть его тайный силуэт, он не сохранил ни строчки из своей дневниковой продукции. М. Урнов, к которому в последний раз попали фрагментарные записи, относит их к 1978 году, когда писатель больше недели добирался до Северных Шпицбергенских островов и провёл там пятнадцать лет жизни. Думаю, что всё-таки он записал их гораздо раньше. С точки зрения западных философов и антропологов эти записи выглядят поучительно, а вот по моему личному опыту история бегства Голдинга в мир чистого листа представляется самым необычным из всего написанного писателем. Я почти уверен, что ничто из написанного им после этого не было написано заново.

О чём бы Голдинг ни писал, он всю жизнь писал сам себя. Дневник, как я уже говорил, не был первым шагом к окончательному уничтожению сознания. Тем не менее после него Голдинг стал придумывать самый далёкий от реальности и одновременно самый-самый близкий к нему мир, в котором не могло бы быть никакой власти, кроме силы его ума. С этой целью он ввёл в свою духовную практику парадоксальное допущение: поскольку все вещи на свете существуют только в его уме, а для самого него все вещи — только эти, написать их он может только сам. Именно этот вывод стал одной из ключевых составных «Скорпиона», и каждый раз, когда я перечитываю его, мне приходит в голову то же самое. А дневник казался просто спасительным выходом. Во всяком случае, он не мешал Голдингу говорить и двигаться. Он был совершенно бесполезен без того, чтобы в него было помещено опровержение этой теории, через которое можно было бы протащить любое из его сочинений. Что, на мой взгляд, было чрезвычайно важно. Ибо этим опровержением он мог бы сразу вывести своё творчество из сферы возможностей чистого листа. Но поскольку его дневники включали в себя заметки об абсолютно безобидных мелочах, опровержение ему приходилось искать самому, а его не было очень долго.

Но когда оно всё же появилось, стало понятно, почему он закончил свой жизненный путь так рано. В конце концов, он даже не довёл до конца самое главное в своей жизни дело. Не написал «Озорного Мандрагора». А сам, скорее всего, умер бы с голоду, если бы вместо того, чтобы всю жизнь жить как душа пожелает, не подмешал бы яда в джем для воскресного бизона, который после этого стал таким популярным. Или не взорвал бы себя. Дело не в этом. Он сам заслуживал смерти — сам придумал пьесу и сам вложил в неё свой дневник. И убил сам себя. Вот что самое ужасное.

В конечном счёте большинство персонажей, которых он убил, оказались похожи на него самого. Таким же был и наш собственный герой. Он сам или придумал их, или изобрёл. Но я скажу иначе. Когда он писал свою пьесу, он вовсе не надеялся, что его убьют. Он действительно писал пьесу для себя, внося в неё всё большие и большие изменения. И в конце концов его жизнь свелась к множеству предложений, из которых когда-нибудь начнёт вылупляться смысловой смысл. Он поставил точку, но пьеса умерла сама по себе, потому что весь материал иссяк. А смысловой-то точки в ней никакой и не было. Если бы он сумел написать её до конца, она оказалась бы именно тем, чем он мечтал быть. И ни на что не похожим.

«Я давно думаю об этом. И до сегодняшнего дня не знаю, существует ли он вообще. Разве что внутри моей головы. Но если существует, в чём я не уверен, то лучше пусть он существует сам по себе. Да, всё это не больше чем игра его воображения. Ведь когда человек осознаёт, что он — это он сам, воображаемый мир исчезает. Получается, что подлинный, подлинный мир — это мы сами. Даже не сами, а то, что мы о себе думаем. Но наше сознание настолько искажено, что мы сами себя не видим. И у нас нет никакого способа проверить, где кончается он и начинается мы сами. Поэтому я надеюсь, что это просто игра моего воображения. Я придумал его и создал, и каждый раз, когда мне кажется, что я его вижу, это просто игра моего воображения. Но если я о нём не думаю, и он ничего не значит, он и не появляется. Как, например, этот мёртвый свисток на стене. Как, например, этот покойник в кресле. Кто его сюда принёс, да ещё и запер в этом доме? И зачем, чтобы он умер? Может быть, у кого-то в доме был пожар? Или кто-то умер? Или ещё что-то. Но как я могу проверить, есть ли что-то или нет? Я всего лишь пытаюсь играть придуманную мною роль. На самом деле этого не происходит, и я говорю с самим собой».

Дальше он добавил, что всё это он придумал сам, и весь смысл его работы в том, чтобы как-то помочь людям выйти из своего обычного состояния существования:

«Теперь я надеюсь, что и им моя игра тоже показалась бы игрой воображения, если бы они приняли её всерьёз. Конечно, если бы кто-нибудь заглянул ко мне сейчас, то ему могло бы показаться, что я всё выдумал, но я не думаю, что это так. Слишком всё было очевидным. Мои домыслы показались бы ему не менее сумасшедшими, чем выдумки некоторых других, так что если я и лгу, то для того, чтобы доказать кому-нибудь, что я в своей жизни действительно жил, что такое на самом деле настоящая жизнь.

Только не надо полагать, что я верю во что-то конкретное. Просто я складываю части головоломки таким образом, что мой вымысел становится правдоподобнее всего, что я могу рассказать. Но не всё ли равно, во что я верю? Главное, что я сам верю в то, что я говорю и что вижу вокруг, а вокруг в большинстве случаев не остаётся ничего другого. Всё остальное может быть и не более чем обман зрения, галлюцинацией ума. Так что мне вообще не стоит обсуждать с вами свои мысли. Это всё просто плод моего больного воображения. Они ведь и есть вся моя жизнь, не так ли? Вот я и пытаюсь объяснить вам, что весь мой рассказ — сплошная ложь, и ничего больше. А у вас, я полагаю, уже есть некоторые соображения по этому поводу. Если они будут опубликованы, вы убедитесь в этом сами. Так почему бы вам не напечатать их? Зачем ворошить это всё дальше, не получив больше никаких доказательств? Нет никакого смысла продолжать это дело. И не нужно никакой истории. Просто напишите книгу. Книгу, которая будет вестись вечно. А поскольку эту историю никто не напишет, то никто её и не прочтёт. Есть только один способ удовлетворить всех — эта книга. Или, как выразился один английский философ, если мне удастся выразить всё вышесказанное так, чтобы вам было понятно, мне это не так уж и сложно. “Главное, что книга написана”.

Вот и всё, что я могу вам сказать».

Литания войне

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

Духи Машины,
Вознаградите веру мою,
И поразите цель.
Готовы? Так чего же вы ждёте?
Идём! Славьте Магистрата!
Тригон! Тор! Квирин!
Или чего же вы ждёте?
Они идут, Ангелы Сферы Мрака!
Уже приближаются!
Ну, Господь, они пришли! Вперёд!
Все горит синим пламенем!
Уже близко! Славьте Магистрата!
Вперёд! Они идут!
Вперёд! Уже близко!
Славьте Магистрата!
Вперёд! Уже близко!
Всем Мирам Слава! Победа!
Вперёд! Победа!
Слава, Слава, Слава!
О Великая Аврора!
Славь, славь, славь!!!

Заклинание, прерывающееся молитвой «Архангел Михаил»

Машине (кельтский инструмент с бубном) или Сатане, триединому началу и Носителю знака Зодиака (диск с надписью «власть») — чем не старинная спиритическая игра? Сейчас на Земле есть более современные модели «Колесницы Мира» и «Дракона Грома». Но раньше машинам не нужно было вступать в какой-то контакт с людьми, чтобы вызвать их на войну. Тем не менее, в магии, как и в мифологии, именно война представляет собой вершину эволюции жизни. Именно она содержит в себе наивысшую из всех манифестаций духовного бытия и служит конечной целью существования высших видов. Все войны на самом деле являются не войнами за ресурсы и территорию, а появлением нового вида энергии, которой грозит переходом из одного вида в другой. Все войны в принципе — по самой своей сути — являются невидимыми знаками того, что в материальном мире появляются возможности новых энергий. Поэтому история войн — это история их невидимых знаков, так же как любое искусство истории является историей знаков искусства, а любая техника является историей знаков техники.

Если оставить в стороне вопросы, связанные с метафизикой и метафизикой искусства, становится понятным, что война представляет собой самую полную проекцию духа на материальную реальность. Поэтому все искусства имеют одно и то же основание — войну. В своей физической реальности она есть извращение человеческой природы, а в своей метафизической — человеческая природа, со всеми её недостатками и несовершенствами, оказывается в ней преображённой. Поэтому не следует заблуждаться по поводу того, что это всегда воспринимаемая сила. Современный мир настолько преображён со времён Нибелунгов, что мы можем сказать, что по своему духу мы всё ещё существуем в той же самой Вселенной, только в качестве другой её части. Каждый человек — только поле битвы, где встречаются и начинают битву века и времена. Но если по своей метафизической природе он должен постоянно возвращаться к духовному состоянию, чтобы избежать того, что можно назвать материальным предопределением, что он и делает в жизни, то это в равной мере касается и современной войны, и духовного значения последнего термина. Поэтому я думаю, что фехтовальщик может выходить на поединок только против собственной тени. Это закон бытия. И если он ошибётся в этом, то его единственный шанс спасти свою душу — это немедленное бегство. В противном случае ему придётся сражаться в гуще неприятеля, и в конечном счёте он будет сражаться против самого себя.

Настоящий боец не поддаётся страху. Он только уступает неприятелю. Его личное счастье в том, чтобы установить, кто из сражающихся — его враг, а кто — друг. Это делается посредством его собственных достижений, которые в конечном счёте проявляются в поединке. И хотя эта истина очень проста и глубока, на практике мы редко достигаем этой истинной точки. Но всё же, возвращаясь к одному из величайших парадоксов и парадоксов, когда человек говорит, что выше всего ценит счастье в мирной жизни, он в действительности выше всего ценит покой. Такое счастье невозможно для духовных воинов, посвятивших себя духовной практике. А потому для вступления на путь духовного воина приходится пожертвовать самым ценным, что у нас есть, а именно — самой жизнью. А это такая боль, которую невозможно выдержать. И не важно, праведен ли сам человек, добродетельны ли его поступки, велик ли его духовный прогресс. Всё равно смерть неизбежна. Поэтому мы не должны удивляться, что при всей своей мудрости человек, проводящий здесь жизнь, не замечает пропасти, в которую он падает. Наоборот, мы удивляемся тому, что он видит даже эту пропасть.

Более того, только безумец может восхищаться этим безумием. Потому что когда человек, живущий в мире, проходит врата смерти, он делает это потому, что этого хочет его дух. И ведь его дух это… ну, можно сказать, тот самый посох, с помощью которого он живёт. Он делает всё это не для себя, а для того, чтобы после смерти принять успокоение и блаженство… Хотя его смерть, конечно, не будет совершенно безболезненной. В конце концов, вместе со всеми уйдёт и накопленная жизненная энергия. А чего ещё ждать? Размышляя о неизбежной смерти, мы как бы рассчитываем на то, что, проходя врата смерти, мы сможем прихватить с собой тех, кто был рядом, и тем самым сделаем счастливым хоть немного тех, кто ушёл раньше нас. Но этого не произойдёт, потому что живущих здесь уже нет. Такова, в сущности, природа смерти. Смерть — это необходимость, неизбежно возникающая в жизни. С этой точки зрения мир становится совершенно бессмысленным.

*

Так думал Белый Лотос. А что думала об этом Королева Луань — мы не знаем.

Назад Предыдущие записи