Самосбор клубники

Один Садовод выращивал на грядках клубнику (викторию). Виктория была его смыслом и сутью. Каждая ягода была украшением сада, каждая ягода была звёздным рубином, а каждая рубиновая звезда была лишь бледной метафорой ягоды в этом саду. Садовод удобрял землю особыми удобрениями, алхимическим навозом (мы не скажем, что собой представляет эта субстанция, но, можно всё же намекнуть, что «алхимический навоз» значит то же, что и «чёрная метафора»). Поэтому ягоды получались невероятно невероятные.

Важно отметить: Виктория размножается Делёзом. То есть, образует Ризому, децентрализованное, разветвлённое ползучее корневище. То есть, Садовод был постмодернистом. В его саду не было деревьев с централизованным стволом, только кустики Виктории. Ризома Виктории произрастала плоским лабиринтом, и в какой-то момент заполнила всю плоскость его сада. Тогда Садовод стал строить дополнительные ярусы. Многоярусная конструкция спасла положение. Садовод модернизировал процесс, снабдив многоярусную конструкцию Сада алгоритмом, позволяющим достраивать себя автоматически. Достраивание ярусов сада происходило в разломах пространства. Свет, который был необходим для роста клубники, генерировался из энергии ложного вакуума (то есть, творился из ничего, формулой «Да будет свет!»).

Садоводу казалось, что использование скрытых измерений и мультивселенных может полностью решить проблему пространства для выращивания Виктории, а заодно решит и проблему энергии. Однако, возник никем непредвиденный Нюанс, если не сказать Пиздец – клубника начала собирать саму себя, самопроизвольно. Начался САМОСБОР. С тех пор виктория собирает саму себя, в разных участках сада, а заодно, деконструирует и Сад, и самого Садовода, включая его прошлое, настоящее и будущее, во всех возможных и невозможных вселенных.

Вдобавок, оказалось, что ягоды Виктории начали вызывать аллергию. Тут начинает вставать вопрос – а кого кормил Садовод своими ягодами, кроме самого себя? И заодно, встаёт следующий вопрос: в какой контекст вписаны Садовод и его клубника? Можно сделать следующие предположения: это мифорелигиозный вертикальный контекст, и тогда Садовод кормит ягодами Бога; или же это мир горизонтальных отношений, и в таком случае Садовод кормит ягодами соседа, занятого в иной производственной деятельности, например Кузнеца или Гончара. Однако учитывая, что Садоводу оказываются доступны скрытые измерения и мультивселенные, мы вынуждены отбросить подобные варианты. Речь идёт о Садоводе, который кормит Викторией всех, ибо он великодушен, и щедрости его нет предела. Но плоды его Сада – не для всех, самособирающаяся земляника – объект повышенной биологической опасности.

И так, Садовод создал клубнику, и приказал ей плодиться и размножаться. А когда земляника перестраивала пустоту, вслед за пустотами перекручивалось и пространство Сада, и вырастал дополнительный ярус, дробной мерности. САМОСБОР. Напоминает 8 серию 8 сезона Симпсонов, где Фландерсу дом построили. Там ещё был сужающийся коридор, Фландерс по нему полз, а коридор сужался. Чем ближе к Сингулярности, тем больше аномальных свойств приобретала Виктория – она уже не только собирала саму себя и пространство фрактального лабиринта, но и пересобирала прошлое, настоящее и будущее, и в конечном итоге, она добралась и до своего создателя, став таким образом Артефактом в Конце Времён.

Оказалось, что рубиновые ягоды Виктории – причина существования Садовника. Его присутствие объясняется необходимостью Наблюдателя. В отсутствии Наблюдателя, Ризома присутствует в непроявленном, как бы в волновом виде. Ярусная структура этажерок это фигура внимания, делающая ризому проявленной. На ярусной конструкции Садов обитают гномы. Название гномов действительно происходит от слова «гнозис», и фактически, маленькие человечки – это загустевшие автономные эманации аурического поля самого гностика, возникающие на стадии диссоциации. Гномы тоже иногда едят клубнику, но всё же этот сад растёт не для них. Поэтому, их существование в саду где ветвится пространство сложно назвать безмятежным.

Пространство Земляничных Полей было похожим на рай в начале своего существования. Но в раю, Адаму и Еве было запрещено есть от дерева. В этом же саду, всем было разрешено есть всех. В том числе, клубнике было разрешено есть гномов. К этому она и приступила. Довольно быстро, клубничная ризома утратила хлорофилл, и стала бледным растением-хищником. Гномы, попавшие в её ползучие усы, обездвиживались и высасывались, и их кровь ненадолго окрашивала стебли в красное. Ягоды же были благородно-белыми. Виктория оставалась такой же вкусной, как и в начале, вот только мало кому удавалось попробовать эти ягоды на вкус – обычно, ползучие стебли успевали схватить и высосать жертву раньше. Растение не нуждалось больше в солнечном свете, и многоярусные земляничные поля начали расти в темноту.

15.05.2022

Мечта коллекционера

Их даже не пытались спрятать: обе медали висели на крючках в прихожей среди верхней одежды. На стальных цепочках, биметаллические, одна — серебро в золотом кольце, другая — золото в серебряном: фоточки на Авито и близко не передавали их настоящую красоту. Я провела пальцами по рельефной поверхности и прочла древние руны, прекрасно сохранившиеся за 200 поколений с момента чеканки, хотя вряд ли кто-то кроме нас мог ещё понять их значение. На секунду меня накрыло искушение забрать их прямо сейчас, но я сочла это неспортивным. Прислушавшись к дыханию спящих, я ещё раз погладила медали — мечта коллекционера, — и неслышно покинула номер.

Мы ждали их к вечеру. В 19-45 я поставила чайник, а их шаги по лестнице услышала в две минуты девятого. Когда они позвонили, я открыла дверь и пригласила их на кухню.

— Они с собой? — перешла я к делу, разлив чай.

Один из верзил кивнул и достал ту, что в золотом кольце.

— Вторая?

— Деньги? — в тон мне спросил он: похоже, хрущёвская двушка не внушала доверия в плане моей платёжеспособности.

Я кивнула за их спины (мизансцена была тщательно просчитана мною чуть раньше). Они вывернули шеи и тут же вскочили, увидев моего угрюмого братца, стоящего в коридоре со взведённым арбалетом. Я приложила палец к губам и прищёлкнула язычком. Поняв, что обойдётся без глупостей, я прильнула всем телом к тому, что поближе, и нежно промурлыкала:

— Вы не сообщите в полицию, потому что они краденые. И даже не думай дёргаться и шуметь, у братика хорошая реакция, у меня много сюрпризов, а маму тебе лучше не будить.

Когда они переварили услышанное, я прошептала, чуть привстав на цыпочки:

— Вторая у вас?

Он мотнул головой.

— Мы отпустим вас, — продолжила я, прижимаясь к нему ещё крепче. — Обоих. Вы спуститесь в машину, возьмёте её и принесёте сюда. — Я даже не пыталась сделать вид, что не знаю, где она. — А если вы не вернётесь, — я вложила в голос всё сладострастие, на какое была способна, и почувствовала, как намокаю от возбуждения, — я причиню вам — такие — страдания, о которых вы — даже в книжках — не читали.

Я вытянулась на цыпочках, сколько могла, пощекотала языком мочку его уха, резко отстранилась и спросила совершенно другим тоном:

— Вы же умеете читать?

— Ты не понимаешь, во что ввязалась, сучка, — опомнился он, наконец. — Ты хоть знаешь, сколько они стоят на самом деле?

— Вы и близко себе этого не представляете, — улыбнулась я.

Эрик красноречиво мотнул головой в сторону двери и посторонился, не сводя с них прицел. В сердцах отпихнув упавший стул, они затопали к выходу, а когда я закрыла дверь, мы услышали их торопливые шаги по лестнице.

— Зачем ты отпустила обоих? — спросил Эрик (спасибо, братик, что не стал препираться на людях). — Теперь ищи её снова…

— Мне скууууучно, — противно протянула я, скорчив рожу, и он обречённо вздохнул.

Я засекла 20 минут — за это время даже самые тупые и нерасторопные успеют завести машину и убраться отсюда подальше. Потом аккуратно прокралась в комнату, стараясь не разбудить спящую мать, и достала из кладовки тяжёлые ножны.

«Давно же ты спал», — подумала я, накидывая портупею поверх битловки и открывая окно.

Вечерний город был прекрасен даже с пятого этажа — пока виды не перегородили убогие новостройки. Я сбросила зримый облик и взмыла вверх, чтобы в полной мере насладиться перспективой. Я не была уверена на все сто, что после такого перерыва в практике легко найду след, но даже 200 поколений с падения Имррира не заглушат кровь чародеев Мелнибонэ. Расфокусировав зрение на высоте птичьего полёта, я разглядела слабое свечение семейной реликвии в астральном спектре: эти двое не были полными идиотами и уже добрались до Окружной.

— Как же ты голоден! — сочувственно прошептала я, извлекая из ножен чёрное лезвие, испещрённое едва светящимися рунами.

Чёрный Меч причмокнул в предвкушении пищи, и я пошла на снижение.

Сказка про вшивого интеллигента

Один интеллигент завёл себе вшей. Ну, то есть, вши у него не спрашивали, и сами завелись.

И вот сидит Интеллигент у себя за письменным столом, пишет. Только вдохновения у него нет, смотрит на белый лист как на арктическую пустошь, и никакая мысль ему в голову не идёт, даже самая заурядная. Музы молчат. Интеллигент в печали.

А когда музы молчат, верное средство одно — нужно почесать в затылке. Тогда кровь к мозгу приливает, и озарения приходят. Тем более, что затылок у него и правда зачесалься. Там же вши. Только он об этом ещё не знает.

И вот почесал значит Интеллигент в затылке, а на белый лист перед ним упала вошь. Упала, и лежит. А Интеллигент на неё смотрит. Занёс над ней палец, чтобы раздавить. И остановился. Жалко ему стало тварь божию, она ведь хоть и маленькая, а тоже жить хочет. Никак рука не поднимается. Тогда сказал Интеллигент:

— Живи, вошь. Не буду тебя убивать. Каждая тварь имеет право на жизнь.

Взял её аккуратно, и посадил обратно себе на голову. Хоть и маленькое, а доброе дело. Стало на душе у него полегче. И тут услышал Интеллигент тоненький голосок — словно бы кто-то прямо внутри его головы разговаривает.

— Спасибо тебе, Интеллигент, что не стал меня убивать! Видно, не перевелась ещё настоящая интеллигенция на земле Русской! Я в долгу не останусь. Я не простая вошь, а волшебная Царица Вшей. И вообще, я древний демон. Я тебе великие тайны раскрою, в благодарность за доброту твою. Только не прогоняй меня и моих деток, а если кто упадёт случайно — обратно на голову возвращай.

Стало Интеллигенту от всего этого так удивительно, будто в сказке очутился. А он и очутился, только об этом ещё не знал. Стали они вместе с Царицей Вшей и её детками жить. И везде, куда он ни пойдёт, с ним и его маленькие друзья. Говорят с ним, на ухо шепчут. Рассказали ему вши о вшивых мирах, где всё по-другому. Там реки молочные текут с кисельными берегами, всё бесплатно, всё в кайф, и вообще не нужно умирать. Вот только где эти вшивые земли — ведомо лишь посвящённым.

Рассказала ему Царица Вшей и про тайные лабиринты, где демоны обитают. Кто туда уходил — больше не возвращался. Но обещала Царица Вшей, что научит Интеллигента всем тайнам. Рассказала ему о запретных ключах, что врата преисподней открывают. Рассказала о том, как лютых бесов обуздать. Почуял Интеллигент в себе силу великую. И вскоре силу эту на деле применил.

Стоял как-то Интеллигент в очереди за водкой, и тут окружили его злые гопники, спрашивают «Бабки есть штоли? А если найдём?». Испугался было Интеллигент, а Царица Вшей ему шепчет — «Не бойся. Сейчас мои детки на них прыгнут, да искусают до усрачки». Не успел он и глазом моргнуть, как напряглись гопники, покраснели да стали чесаться. В кровь себе всё расчесали, а остановиться не могут. А потом и вовсе усрались, и разбежались в ужасе. А вшиные детки к нему обратно на голову вернулись. «Это что же получается, я неуязвим теперь?» — подумал Интеллигент.

И правда, стал он неуязвим — кто его обидит, сразу вшиных деток на того насылает. Чешется человек, а потом усирается. Ляпота! Только вот однажды затроллили Интеллигента в интернете. Очень люто затроллили, ни есть ни спать не мог. А как на сетевых троллей вшей нашлёшь? Весь извёлся. И тут шепчет ему Царица Вшей: «Мои детки не простые вши, а волшебные. Превратимся мы в биты и в байты, в Интернет просочимся, троллей твоих найдём, да так их закусаем, что распухнут, и усрутся». Так и случилось. Превратились вши в биты и байты, просочились в киберспейс, да закусали троллей, так что те распухли и усрались. А Интеллигент радуется и не нарадуется. Только голова чешется всё сильней.

И вот смотрел как-то раз он лекцию одного философа-евразийца. Дивные вещи тот Философ говорил. Про чудесную страну, где молочные реки с кисельными берегами… Заслушался Интеллигент, замечтался. А у Философа того росла борода, холёная, как у попа. Засмотрелся Интеллигент на эту бороду, показалось ему, что шевелится, растёт, и весь экран собой заполняет. А Царица Вшей ему шепчет на ушко:

— Какая борода прекрасная. Густая, холёная… Как у батюшки. А почему бы тебе такую не отрастить?

— Да, понимаешь, моя Царица… Не растёт у меня борода. Точнее растёт, но такая жиденькая и плохонькая, что аж стыдно.

— Жаль, очень жаль… Деток у меня много, а будет ещё больше. Нужно нам жизненное пространство завоевать… А давай, может быть, захватим бороду Философа Евразийца?

— Захватим? Но как же это сделать? Он человек знаменитый, абы с кем говорить не будет. Как же твои детки к нему на бороду перепрыгнут?

— А это мы устроим. Ты книгу напиши, такую чтоб ему понравилась. Бородач прочитает, на встречу тебя пригласит, вот тут мы его бороду и захватим.

— Да как же я такую книгу напишу, чтоб Философ-Бородач прочитал?

— А это мы тоже устроим.

Взял Интеллигент водки бутылку, сел книгу писать, и начали его кусать вшиные детки. Стало у него зудеть в затылке, но не простым, а творческим зудом. Мысль сама по себе скачет. Картины дивные перед взором встают. Только и успевает записывать. Три дня и три ночи писал Интеллигент, и сам не заметил, как книгу закончил. Книга получилась — заглядение. Выложил он свой труд в интернеты, и стал лайки собирать. А вшиные детки по нему ползают, и кусают, от чего он неведомым ублаготворением наполняется.

Просыпается он по утру, и видит — Бородач евразийский письмо ему отправил, работу его хвалит, на чай зовёт. А Царица Вшей на ушко шепчет поздравления. Собрался Интеллигент за минуту, да поехал на встречу с Бородачом.

Заходит Интеллигент к Бородачу, а тот самовар кипятит, улыбается. А вокруг кот камышовый кругом ходит. Смотрит Интеллигент на бороду, и дивится — кажется ему, будто шевелится борода, инопланетным лишайником прорастает, по стенам да по потолку ползёт. «Привет!» — говорит Бородач, а борода шевелится, и манит к себе, манит…

Засмотрелся Интеллигент на бороду, и застыл. Но тут шепчет ему Вшиная Царица: «Давай!». И началось тут его Превращение, как у Грегора Замза, только в вошь… Покрылся хитином Интеллигент, вместо рук — серпы зазубренные, а во рту — крючья вострые. Превратилсся он в вошь громадную. Закипела в нём жажда до человеческой кровушки. Разогналась вошь, как мустанг дикий, да набросилась на Философа евразийского. Серпами зазубренными его стискивает, и к бороде зубами крючковатыми тянется…

Понял Бородач, что беда к нему пришла, но не испугался. Был Бородач человек непростой — в Хогвардсе, в волшебной академии учился. Выхватил палочку, и прокричал грозным голосом: «Редуцио!».

Вошь-Интеллигент сразу скукожился, и из мустанга в обычную вошь превратился. А Царица Вшей и народ её стали клещами, что на вшах паразитируют. Чисто как у Свифта: «Нам микроскоп открыл, что на блохе // Сидит блоху кусающая блошка; На блошке той — блошинка-крошка, // Но и в нее впивается сердито // Блошиночка, и так ad infinitum.»

Но хоть уменьшился Интеллигент, и в вошь обычную превратился, а до бороды вожделенной он всё же добрался. Входит в бороду, как в лес густой. Всюду реки молочные в кисельных берегах, чуда чудные и дива дивные. Оказалось, что в бороде Философа спрятано сердце Евразии. Ползёт Интеллиген по зарослям, а навстречу ему, из-за стволов, вшиный народ выходит. И видит он, везде знакомые всё лица — художники, писатели, артисты… Оказалось, все интеллигенты уж давно в бороду Философа эмигрировали. И наступила там жизнь райская — всё стало заебись. Построили они коммунизм, и не стало больше нужно умирать.

Так обрели инеллигенты землю обетованную, и жили они здорово и вечно, в бороде Философа.

Притча о короле, королеве и толкованиях пророчеств

В некотором царстве, в некотором королевстве начался упадок. Бабы не рожают, земля не даёт урожая, разбойники свирепствуют и всё такое. И послал король за провидицей, и та произнесла пророчество: «Когда кровь короля соединится с кровью королевы, земля даст новый росток». Понял король, что спасение его страны — в его будущем наследнике, да вот беда — был король одинок. И стал он искать себе королеву. Долго ли, коротко ли искал, об этом история умалчивает, да только не складывалось у него с королевами: одна откажет, другая бесплодной окажется, с третьей ещё какая беда (что было с неподошедшими королевами — о том в истории тоже ни слова, только о них больше никто не помнит).

Много сил, много и без того небогатых ресурсов страны потратил король на дело спасания своей страны, да всё без толку. И вот был он как-то на охоте со своей свитой (бедствия бедствиями, а охота по расписанию) на границе своего королевства, возле обрыва, за которым была чужая земля. Споткнулась его лошадь, или напугал её кто, да только свалился король с коня, упал в пропасть да и разбил голову насмерть.

И тут оказалось, что ровно в это же время королева соседней страны тоже охотится со своей свитой по другую сторону обрыва, и ровно в то же время она тоже упала с коня, полетела в пропасть и разбила голову о тот же камень, что и наш король. И когда кровь, текущая из их разбитых голов, встретилась, то по обеим странам волшебным образом распустились цветы.

*

Можно впустую потратить много сил, пытаясь помочь своей стране, но иногда лучше просто ВОВРЕМЯ РАЗМОЗЖИТЬ ГОЛОВУ КОРОЛЮ.

Алексис Штимме

Этот чудом сохранившийся после полного обнуления всех моих черновиков текст удалось обнаружить случайно, в диалогах. Он представляет собой фрагмент, обрывающийся на самом интересном месте. В этом фрагменте рассказывается предыстория создания Бензольного Кольца. Алексис Штимме (Лёшка) — тот, кто станет в следующих главах Аптечным Сенобитом. Здесь описывается самое начало нашего знакомства. Не думал, что буду выкладывать данный текст в столь сыром виде, но, учитывая, что все остальные черновики всё равно исчезли — уже похуй. Так что, наслаждайтесь чтением. Остальное допишу потом, может быть…

***

Про меня порой говорят, что я тайно поклоняюсь культу фаллоса – что ж, эти слухи несколько преувеличены. Никакой тайны в этом нет, ибо всё одно – фаллический символ или символический фаллос, но слишком многие из тех, кто придаёт этому значение, продолжают считать, будто бы фаллос и член это одно и то же. А это, как говорят в Одессе, две большие разницы… Вообще, если говорить о членах, у меня к ним двоякое отношение. Амбивалентное. Ну то есть, с одной стороны, они конечно мне нравятся… Но слишком уж много раз я сожалел о том, что природа наделила меня членом. Я стал сожалеть об этом ещё в детстве, когда воспитатели в детском садике или бабушка говорили что-то вроде того «ты же мужчина, будущий солдат!», или «мужчины не плачут» — но мне не хотелось быть солдатом, мне не хотелось стрелять в людей. Всё это звучало так, будто бы наличие члена обязывает меня быть грубым, агрессивным и неутончённым. Я часто думал о том, что хотел бы родиться девочкой (но лучше, конечно, драконом — драконы умеют летать и живут тысячи лет). Иногда я воображал, как отрезаю себе член, и скармливаю его бродячим собакам. Иногда я представлял, как он отделяется от моего тела сам, извлекая свою извилистую корневую систему из моей плоти, и на ложноножках уползая в какую-нибудь трещину. Будто бы это инопланетный захватчик, оккупировавший моё тело… Меня удручало то, что мне всю жизнь придётся соответствовать стереотипам о мужчинах, чего мне совершенно не хотелось. Я даже думал о том, чтобы сменить пол, но понимал, что никогда на это не решусь, потому что это дорого, вредно для здоровья, да и не сделают мне настоящую вагину, а только имитацию. Я ведь знал о том, что энергетическое тело женщины отличается — у женщин есть матка, а это дополнительный орган восприятия энергий. Карлос Кастанеда писал, что женщины в 4 раза сильней мужчин энергетически, и более предрасположены к магии, так вот, это правда. Поэтому ведьм больше чем колдунов. Наличие члена делает меня человеком второго сорта в колдовской иерархии. В общем, быть членоносцем не так уж и весело… А ещё однажды я сломал его, пытаясь завязать в узел… В нём при этом что-то хрустнуло, это было больно, но мне почему-то это даже понравилось. Ну то есть я проделывал иногда с собой такие эксперименты… Потом он криво сросся, и поэтому выглядит немного стрёмно… Где-то лет до 18 я относился к членам скорее негативно, в силу всех перечисленных выше причин.

Но однажды, на кладбище, я встретил Лёшку — он был одет в чёрные брюки-галифе, военные ботинки, кожаную куртку как у немецкого солдата, но при этом он был весь такой изысканный и утончённый, курил тонкие сигареты, слушал Отто Дикс. У Отто Дикс есть песня «Мой любимый немец», так вот, он был немного немцем, его предки были обрусевшими немцами с Кубани – нордический дух сквозил через него, смешиваясь с характерным говором русских южан. У него были бритые виски, а сверху свисал кучерявый, выжженный красителями чуб – стрижкой он напоминал гибрид панка, скинхеда и донского казака, в левом ухе золотая серьга, на шее православный крестик, на рюкзаке нашивка с перевёрнутой пентаграммой – взаимоисключающие параграфы и эклектика, всё как мне нравилось. Он представился «Алексис Штимме» — и спросил «что ты делаешь на кладбище?» — я ответил, что пришёл поговорить с духами. У Лёшки были мухоморы, мы наелись сушёных грибов в ту ночь, и танцевали среди могил под дарквейв. Мухоморы делали всё вокруг ещё более готичным, мы чувствовали себя легионерами Тьмы, смеющимися и танцующими демонами на празднике смерти.

Лёшка был изысканным интеллектуалом, в нём не было никакой мужской грубости и примитивизма. И он не поддерживал стереотипы из серии «мужчины не плачут», мы иногда плакали под грустные треки… Мы слушали дарквейв и аггротех, у него был плейлист с песнями о суициде. А ещё мы слушали Тату, и мы были убеждены, что это тру-готично, потому что это синти-поп, а синти-поперши они почти как херки, а ещё нам нравились лесбийские образы, мы представляли друг друга лесбиянками. Следует сказать о том, что мой первый гомоэротический опыт был так же опытом оккультным. Мы слушали песни Тату и этот его суицидальный плейлист под баклофеном, и представляли, что мы эмо-лесбиянки. Мы обсуждали посмертие, и я сказал, что нет грехов страшнее, чем самоубиство и гомосексуализм – я слышал, что именно эти деяния разворачивают посмертие вниз гарантированно и безальтернативно. Если мы сделаем это, пути назад уже не будет. Поэтому, следует ритуально закрепить своё отпадение от авраамической религии.

Тёмной ночью, на убывающей луне, мы читали молитву «Отче Наш» задом наперёд, представляя, как с нас спадают сковывающие нас цепи христианского эгрегора, а мы сами наполняемся пылающим огнём Сатаны. Он достал флейту, и стал играть на ней, как безумный пророк, как гипнотизирующий змею факир, как святой ёбаный мертвец. Моя змея поддалась гипнозу, и мы сыграли друг другу на флейтах, но только уже на кожаных… Той ночью мы познали друг друга. Его член был похож на мухомор, большой и идеально ровный, с загибом наверх, словно казачья сабля. Мы познали друг друга много раз подряд. Мы ощутили Тёмное Благословение, мы ощутили, что мы абсолютно свободны, свободны творить свою Волю, и назад дороги больше нет. Впереди только Воля, только Хаос. Мы заявили о своём намерении сделаться как боги.

С тех пор я полюбил члены, потому что я понял, что все стереотипы о членоносцах — отстой. Наличие этого органа вовсе не обязывает меня быть похожим на обезьяну. Человек – это вообще то, что дОлжно преодолеть – человек есть мост между обезьяной и божеством. И мы были ницшеанцами, разумеется. И практиковали кундалини-йогу. Потому что без этого всего, гомосексуализм был бы лишь проявлением похоти, а не оккультной трансгрессией. Знаете, почему я пишу слово «гомосексуализм» через суффикс –«изм»? Меня часто обвиняли в неполиткорректности, якобы, это звучит оскорбительно, и нужно писать «гомосексуальность». Но знаете что? Мне нравится, как звучит «гомосексуализм». Я считаю, что это звучит гордо, как название идеологии или благородного увлечения – анархист, фашист, оккультист, альпинист, постмодернист, гомосексуалист. В этом слове – мужество, сталь, лязг затворов орудий и холод горных вершин. Известны случаи, в некоторых странах гомосексуалисты объединялись с повстанцами, и помогали свергнуть правительство – разве на такое способны политкорректные аморфные «гомосексуалы»?

Алексис был химиком. Я был кундалини-йогом. Мы ставили эксперименты на себе, мы устремились к познанию собственной природы, создавая химическую йогу, радикальную мутантную форму духовности, подобную кустарно синтезированным наркотикам. Позже наши эксперименты лягут в основу идеологии Ордена Бензольного Кольца. У Алексиса был рабочий стол, на котором лежал солидный набор химической посуды, курительная трубка, тетрадь в которую он записывал химические и магические опыты, несколько остро заточенных ножей и лезвий, и кое-какие ритуальные предметы. Часы на стене были дверью, ведущей в психоделический рай – но мы об этом ещё не знали. Лезвия были нужны для того, чтобы соскребать со дна тарелок выпавшие кристаллы химических веществ, а ещё – для нанесения ритуальных порезов. Лезвия вели в тайные изнаночные пространства замысловатых трансформаций плоти и духа, буквы священных имён молниями впивались в кожу, и Слово становилось Плотью в этом Храме Разрезов. Он мечтал о бессмертной, бескрайней плоти, которую можно будет кромсать вечно. Многие эмо и готы занимались самоповреждением, это было типично, но Алексис придавал этому процессу особое, сакральное значение, возводя его в духовную практику. Для многих эмо художественная резьба рук была средством выразить душевную боль, средством борьбы с депрессией. Было ли это так для него? Да, отчасти, но только по началу…

В начале нашего знакомства он действительно был довольно депрессивным. Говорят, разница между эмо и готами состоит в том, что готы считают, что этот мир находится в жопе, в то время как эмо полагают, что в жопе находятся лично они. В сознании Лёхи обе жопы, и большая и малая, несомненно присутствовали, однако в ходе психофармакологических экспериментов его мировоззрение стало меняться. Постепенно он стал видеть мир через призму химических формул, как набор реакций в организме. И раз уж вся наша эмоциональная жизнь была производной от сложного комплекса химических реакций, то относиться к ней следовало соответствующим образом – наблюдать за тем, как меняют вещества наблюдателя, акт наблюдения, и сам наблюдаемый мир. Он любил рассуждать о том, что жизнь – не более чем каскад реакций, запущенный когда-то в первичном бульоне, но целью всего этого являлся эмоционально-чувственный и мистический опыт. А наиболее мистическим состоянием было состояние влюблённости, которое он объяснял всплеском окситоцина, серотонина, и других нейромедиаторов. Аура влюблённых становится радужной, и раскрывается к восприятию истинной реальности. Задачей химического йога становилось найти препараты, позволяющие поддерживать это состояние как можно дольше.

Однажды на заброшенной ферме мы нашли большую банку окситоцина, который используется для стимуляции родов у скота. Алексис рассказал об окситоцине – это вещество, вызывающее чувство привязанности, выделяющееся у матери при родах, и в меньшей степени – при влюблённости. Под воздействием окситоцина происходит запечатление, и объект любви впечатывается в сознание субъекта навсегда. Мы переглянулись. «Поставим эксперимент?». Мы заперли комнату, чтобы никто случайно не вошёл, и отключили телефоны. Чокнувшись пробирками, мы выпили окситоцин на брудершафт – дозу, предназначенную как минимум для лошади. И стали внимательно смотреть друг другу в глаза, наблюдая за собственными эмоциями, чтобы зарегистрировать момент запечатления. Сознание слегка изменилось, это было похоже на слабый аналог экстази, но невозможно было точно сказать, подействовал ли на нас окситоцин, потому что запечатление уже произошло и гораздо раньше, естественным путём. Мы уже были влюблены друг в друга, и заметить на фоне этого действие приворотного зелья не представлялось возможным.

Как я уже сказал, в начале нашего знакомства он был несколько депрессивным, как наверное и подобает представителю «тёмных субкультур». Но в дальнейшем с его характером произошла глубокая трансформация. С одной стороны, он начал рассматривать эмоции как химический процесс. С другой стороны, это не сделало его материалистом – его взгляды становились ближе к гностической натурфилософии, он видел в этих химических процессах духовное начало. В этом сложном мировоззрении находилось место и для мистических переживаний, и даже для контакта с СУЩЕСТВАМИ. Да, мы с Алексисом видели СУЩЕСТВ. У меня это часто начиналось с парейдолии.

На этом месте текст обрывается…

Правдивый рассказ о чудесах и подвигах, опубликованный в сборнике «Ганьсу» (см. Гунь Наньхуэй цзы цзюань цзи цзы, т. 2, гл. 43, стр. 134)

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

«Если, управляя царством, не заботиться о служилых, то страна будет потеряна. Встретить мудрого, но не поспешить прибегнуть к его советам есть беззаботность правителя. Если отвергать мудрых, не выражать нужды в использовании их советов, отвергать служилых, то правителю не у кого будет получить совет в государственных делах. В этом возрасте искренни не только друзья, но и враги. Правителю надлежит испытать на практике следующие истины: повиновение, правдивость, доверие. Ибо если ты дал волю гневу и своему гневу, а не миришься с ним, то навлечёшь на себя и гнев. А если ты владеешь правдой, но не умеешь властвовать над ней, это ещё больше ожесточает твоё сердце. На этом пути не ищи удовлетворения от состязания с врагом. Тебе нужно познать себя и своё окружение и, может быть, своё отношение к вещам. Если ты достигнешь этого, то сможешь достичь и остальных вещей. На этом пути не требуются никакие подвиги и дела».

(Читателю следует обратить внимание на два момента. Во-первых, эта фраза содержится в «Тан таодэн», а во-вторых, комментарии Сыма Цяня к ней не содержат ссылки на предыдущие главы.)

Сюань-Цзан хранил молчание. Во время третьего путешествия к горе Тайшань он заметил, что наступил вечер. Подошёл крупный иньский тигр, родственник покойной государыни, и стал жалобно мяукать. Сюань-Цзан попытался успокоить его:

— Этот тигр не что иное, как дух, который служит духу Танского монаха, моего учителя, и тот, услышав его мяуканье, послал его ко мне с сообщением, чтобы я принял его, однако у него есть такая просьба. Он боится, что его угонят, и говорит, что будет хорошо, если вы пойдёте со мной. Нам предстоит долгий и трудный путь. Постарайтесь не отставать, тогда я смогу быстрее достичь Тайшаня. Если вы мне поможете, то я буду бесконечно благодарен.

(«Те, кто познал Путь, не боятся того, чего нет».)

Тандзан последовал за Сюань-Цзаном. Когда перед ними выросли скалы, он спросил:

— Учитель, разве вы не знаете, что мы находимся недалеко от Великой печати? Что нам ещё идти по этой дороге?

— Кто идёт к самому себе, тот идёт к миру и через него, — ответил Сюань-Цзан.

Тандзан чувствовал, что теряет терпение. Но что мог поделать ученик? Тогда Сюань-Цзан сказал:

— Сначала я ненадолго оставлю вас одного, а когда вернусь, вы дадите мне знать. Духи нас не тронут.

С этими словами он удалился, а Тандзан остался на скале, глядя вдаль.

Вскоре издалека донёсся знакомый мяукающий звук, и вскоре перед Тандзаном возник Сюань-Цзан, сопровождаемый двумя орангутанами. Он сказал:

— За мной погоня. Поэтому я не буду сейчас ничего объяснять. Сначала я должен дать вам хороший совет.

Сюань-Цзан приблизился к Тандзану, взял его за руку и сказал:

— Великий Мудрец, помните: когда вы выходите из дома, чтобы перейти улицу, всё время помните о том, что мир не ограничивается этими стенами. Это правда, что двери дома всегда будут закрыты. Но дверь, которую вы открываете, и та, что, закрываясь, станет удаляться, существуют. Кроме того, есть ещё дверь, которую вы ставите себе сами. И мир существует не сам по себе, а только по отношению к этой двери.

Сюань-Цзан опустил голову и стал глядеть на Тандзана исподлобья. Тандзан почувствовал, что учитель сердит. Он взял его руку и промолвил:

— Учитель, у меня есть только одно желание. Вот только одно, я вас очень прошу, сделайте меня когда-нибудь таким же могущественным, как вы.

Сюань-Цзан поднял голову. В глазах его была грусть. Он некоторое время молчал. Потом он сказал:

— Я уже стар. Сейчас у меня нет учеников. Я могу дать тебе один небольшой совет. Тандзан, скажи, как ты думаешь, отчего это трава вянет, и её цветы увядают, а вода в реке становится холодной? Ты знаешь, когда я был молод и душа моя была полна любви к миру, я часто спускался к реке и под вечер сидел на берегу и думал о далёком прошлом. Вот как-то раз в такую минуту я задумался и стал вспоминать прежние времена и сравнивать себя нынешнего с тем, каким я был раньше. И тогда я понял, что такое смерть, и узнал, что в пустоте нет ни вещей, ни их облика, а есть только пустота. А теперь, когда мне уже поздно учиться, мне трудно отличить то, что я знал тогда, от того, чем я стал теперь. У меня больше нет учеников, у которых можно было бы спросить. И вот теперь я стал грустить и уже не вижу своего прежнего счастья. А когда мне грустно, мне трудно заснуть. Боюсь я смерти. Вот только тебе, Тандзан, я могу открыться…

После этих слов Сюань-Цзан отвернулся и заплакал. Слушая его, Тандзан тоже заплакал. Оба громко зарыдали.

Так они, рыдая, и пришли в монастырь. Там все были уже в сборе, и настоятель велел начинать вечернюю службу. Только теперь Сюань-Цзан заметил Танского монаха. Он вскочил на ноги и отвесил земной поклон. Ему и в голову не пришло, что всё это проделки Сунь У-куна. Все остальные тоже поднялись с мест. Принесли жбан вина, и тогда Сунь У-кун сказал:

— Я здесь. Поднимайся и ты. Ведь завтра мой день рождения.

Сюань-Цзану показалось, что это какая-то ошибка. Он встал с места, последовал за Сунь У-куном и сел рядом с ним. Только тогда он понял, что Сунь У-куна больше нет. Он выпил вина, вытер глаза и со слезами на глазах сказал:

— Какой позор! Я иду на праздник вместе с У-цюанем. Может, сегодня я уже не увижу этого великого человека. Бедный ты мой, славный наставник, от всего сердца благодарю тебя. Ты научил меня любить, хранить верность и усердно служить Будде. Когда ты учил меня, я думал, что иду на гору Магацитл, к своему наставнику. Но, оказывается, я иду на самый великий в мире праздник, на праздник твоего рождения, а ты умер. Я чувствую, что мы больше никогда не увидимся.

Он взял кисть и написал на стене своей кельи: «

«Храбрый и добрый наставник Сунь У-кун! Прощаясь, я хотел ещё сказать тебе, что встретил великого мага и поцеловал его. Но, по моей вине, он был убит. Поэтому я не смогу больше служить тебе. Прощай. Твой ученик Сюань-Цзан».

В тот же момент он почувствовал, что его кисть ударилась о что-то холодное, и от неё осталась только чёрная точка. Тогда он оглядел свои руки и увидел, что они действительно превратились в кисть, а кисть — в чернила. Он стер всё, что было написано на стене, и закрыл лицо рукавом. Во дворе монастыря заиграла музыка, и монах Цай Юн с сотоварищами вернулся в монастырь. Сюань-Цзан снял с головы бумажную шапочку и отдал её стоявшему рядом Цай Юну. Тот сразу же развернул её и увидел, что это официальный похоронный список. Цай Юн подумал, что Сунь У-кун не умер, а просто превратился в сянъигуна, и удивился, что наставник так сильно изменился и стал таким молодым.

Вернувшись в свою келью, он сжёг бумажную шапочку и погрузился в раздумья. С самого начала он решил не помогать своему бывшему учителю, но в последнее время, когда ему пришла в голову мысль съесть немного его персиков, он тут же вспомнил, что сянъигун сам сказал, что ему больше не понадобятся его снадобья, и вот теперь, после его смерти, они пригодились. «Я должен показать этому сянъигуну, что он не ошибся во мне», — подумал Цай Юн. Встав, он снял с полки стакан, выпил его содержимое и съел кусочек сахара.

Через некоторое время он почувствовал, что остался один. Выйдя во двор, он не увидел сянъигуна. Он сразу понял, что тот исчез, так как всё было разбросано по двору и земле. Повернувшись к горевшему в комнате светильнику, он стал размышлять, куда мог исчезнуть его наставник. От этих мыслей его отвлёк лай собачонки. Выйдя во двор, он увидел Цай Чуна, который шёл ему навстречу. Услышав лай, Цай Юн обернулся, и Цай Чун пропал. Наступила полная тьма. Через некоторое время он обнаружил себя в своей келье, где на лавке перед ним стоял пустой стакан и деревянная лошадка. Взяв со стола рисунок лошади и несколько зёрнышек, он бросил их в чайник, а когда тот наполнился, выпил чашку чая. Сделав это, он обратил внимание на то, что за окном стоит Чжан Вэнь, с которым они давно уже не виделись. Чжан Вэнь был одет в траурную одежду и держал в руках бамбуковую флейту. Приблизившись, он сел на лавку напротив Цай Юна. Они стали разговаривать. После нескольких минут молчания Чжан Вэнь взял в руку флейту и заиграл. Раздался звук флейты и чей-то голос запел:

— Одна прядь волос. Один взгляд…

Когда Чжан Вэнь замолчал, послышался голос, который говорил:

— Вот идёт император. Тот, кто ведёт его, заплачет…

Затем раздались удары в ворота, и Чжан Вэнь встал, сказав:

— Пора! Прощай!

Не говоря больше ни слова, он надел траурный халат и вышел во двор. Цай Юн тоже надел траур и вышел во двор, где его ждали двое стражников. Затем они вошли в ворота, и Цай Юн увидел шеренгу солдат с обнажёнными мечами. Их лица были мрачны. Из шеренги отделился один человек и приблизился к Цай Юну. Он был очень красив, лицо у него было острое, а черты напоминали изящную юаньскую гармонь. Одежда на нем была из дорогих тканей, с шитьём и золотыми пуговицами. Он низко поклонился Цай Юну.

— А это кто такой? — спросил Цай Юн.

— Это мой слуга — Цзян Цзы-Я, он служит у императора уже пятнадцать лет, и сегодня у него день рождения, — ответил Чжан Вэнь.

Цай Юн велел слуге сесть на коня, а сам сел на свою лошадь. Вслед за ним двинулся и Чжан Вэнь. А Лю Бэй стоял у ворот и провожал их глазами. Его сердце было разбито.

Цай Юну и Чжан Вэню долго ещё не удавалось до конца приблизиться к берегу, а потом вдруг Цай Юн и Чжан Вэнь остановились и замерли на месте, а когда Цай Юн и Чжан Вэнь проехали, Лю Бэй поднял кулаки вверх и несколько раз крикнул:

— Хорошие были ребята!

Кто-то из стражников заметил это и сказал:

— Это император так их провожает. Ну, что ты теперь будешь делать, Цай Юн?

Цай Юн повернул коня и стал спускаться к Восточному морю. А из города вышла процессия. Впереди несли три покрытых пеленами гроба, за ними следовала стража в парадных одеждах. А сзади, рядом с Чжан Вэнем, ехали верхом двадцать вооружённых всадников в парадных платьях. Чжан Вэнь обернулся и послал Лю Бэю воздушный поцелуй, а потом тронул коня. Лю Бэй долго провожал глазами процессию, но потом решил тоже сесть на коня и поехал следом. Так он следовал за ними, пока не пришло время возвращаться во дворец. И только тогда он понял, что с Цай Юном у него, выходит, не было никакой дружбы. И хотя утром в своём павильоне он дал себе слово больше не пить вина, сейчас он подумал: «Если я сейчас брошу пить, может быть, я сумею удержать себя от пьянства на всю жизнь?»

Он попросил кого-то из слуг принести две чарки вина. Размахивая красным веером, он поднялся к себе во дворец и велел поднять слугу, который подливал вино в две чарки. Когда слуга разлил вино, Чжан Вэнь сказал:

— А теперь дай-ка сюда веером.

Он выпил и сразу опьянел. Чжу Ба-Я и остальные гости сделали вид, что ничего не заметили, а он подозвал Чжан Хуа Цзиня и показал на рисунки. Чжан Хуа Цзинь покачал головой и сказал:

— Ну и пьяница ты! И что это ты всё время о чём-то думаешь? Иди сейчас к себе в спальню и спи!

Лю Бэй ничего не ответил, вернулся к себе во дворец и лёг в постель.

Чжан Вэнь был так пьян, что не помнил, как он добрался до постели. На следующий день он проснулся и был удивлён, что уже полдень и перед ним стоит Чжан Хуа Цзинь. Он сказал:

— Чжан Хуа Цзинь! Как тебе не стыдно! Ты меня до кровати довёл! Зачем ты так поступаешь?

Чжан Хуа Цзинь засмеялся:

— Ты же сам велел мне это сделать.

Лю Бэй понял, что Чжан Хуа Цзинь всё подстроил, и заплакал. Чжан Хуа Цзинь удивился, подумал, что его обманули, и тоже заплакал. Они проплакали несколько дней, и Чжан Хуа Цзинь сказал:

— Мудрый муж имеет много врагов, а глупый — совсем ни одного.

Лю Бэй тут же успокоился. Тогда Чжан Хуа Цзинь спросил:

— Что это значит — «В уме пусто, а сердце полно?»

Лю Бэй ответил:

— Так, образная фраза. Так говорят, когда что-то важное считают главным.

Чжан Хуа Цзинь обиделся. Он целый день пил и на другой день не пришёл. Лю Бэй тоже молчал. На третий день Чжан Хуа Цзинь всё же пришёл. Он напился до такой степени, что у него совсем отнялся язык, и он не мог даже рукой пошевелить. Лю Бэй спросил:

— Ну, а что ты говорил вчера?

Чжан Хуа Цзинь только чуть-чуть мотнул головой. Лю Бэй рассердился, схватил его и ударил. Чжан Хуа Цзинь заплакал и стал просить Лю Бэя простить его. Лю Бэй даже не стал его слушать. Тогда Чжан Хуа Цзинь уснул. Лю Бэй с облегчением вздохнул и стал рассказывать Цао Цао о своей жизни. Цао Цао, услышав всё, что Лю Бэй рассказал, пришёл в ужас. Он приказал привести Чжан Хуа Цзиня. Все с удивлением посмотрели на него, но потом поняли, что Чжан Хуа Цзинь уснул. Цао Цао приказал:

— Приведите Чжан Хуа Циня!

Тот, проснувшись, схватился за меч и стал бить ногой Лю Бэя. Тут все рассмеялись, а Чжан Хуа Цзинь сказал:

— Не могу же я драться с человеком, которого только что ударил.

Чжан Хуа Цзинь упал на землю, потом встал и стал извиняться.

Цао Цао спросил:

— Где твои книги? Ведь ты говорил, что можешь управлять стихиями?

Чжан Хуа Цзинь ответил:

— У меня была одна тетрадь, но её украли. Я не знаю, что мне теперь делать.

Цао Цао велел принести её. Чжан Хуа Цзинь открыл её и увидел надпись: «Человек, обладающий чистой совестью, не может иметь сомнительных связей, поэтому он не встречается с людьми и проводит время в уединении. Поэтому он и находится под защитой богов и духов». Чжан Хуа Цзинь был в ярости, но ничего не мог поделать.

— А кроме того, я думал, что вы знаете, как избавиться от этих книг, — добавил он.

Цао Цао вернул ему тетрадку и велел отнести её Цай Юну. Чжан Хуа Цзинь так и сделал и передал Цай Юну тетрадь. Цай Юн спросил:

— Откуда у тебя эта тетрадь?

Чжан Хуа Цзинь ответил:

— Я взял её у Цао Цао в качестве образца.

Цай Юн велел отдать её Чжан Хуа Цзину, а сам опять потребовал достать «Историю воинов». Чжан Хуа Цзинь вынул тетрадь, и Цай Юн, ткнув в неё пальцем, сказал:

— Вот эту! Посмотрим, что ты скажешь в своё оправдание.

Чжан Хуа Цзинь взял тетрадку и сказал:

— Эта тетрадь написана на тему «Битвы при Лэяне». Автор неизвестен, но я её читал. Она посвящена важному событию в истории Китая и очень правдива.

Цай Юн был потрясён и воскликнул:

— Я понял тебя, но мы должны сохранять тайну. Только после того, как эта книга будет написана, она получит настоящее имя.

Чжан Хуа Цзинь сказал:

— Цай Юн, всё, что здесь написано, — это правда.

Тогда Цай Юн сказал:

— Твои истории о чудесах и подвигах, описанных в этом трактате, я читал. Поэтому ты можешь написать сочинение, доказывающее, что всё это правда, но только после того, как эта книга будет создана. После этого мы всё уладим.

Чжан Хуа Цзинь попросил разрешения написать несколько рассказов.

Цай Юн согласился.

Так и был написан рассказ «Красная книга».

Калигула и Сенека

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

В умах смертных Урантии — а именно так называется ваш мир — существует великая путаница в отношении таких понятий как Бог, божественность и божество. В нашей вселенной также существует интеллектуальная путаница по вопросу о природе, происхождении и характере Божества, однако в сравнении с Урантией, где существуют религиозные проблемы, разница во мнениях оказывается незначительной. Люди в вашей вселенной постоянно отвергают эту истину, не в состоянии осознать её глубину, потому что их умы не развивались по этой линии эволюции. Человек, хотя и развивался в направлении религии, никогда не овладевал ни одним из аспектов божественной природы. Но зато развивался его интеллект, а он развивался по направлению к большему интеллекту.

Разница между миром урантийцев и нашим миром, где происходили те же процессы развития, заключается в том, что урантийцы совершенствовались в понимании принципов творения, а люди нашего мира — в понимании жизни и жизненных принципов. Кроме того, при беглом взгляде на вашу историю становится ясно, что у вас на Урантии более возвышенное мировоззрение, чем у нас. Поэтому, когда люди нашей вселенной рассказывают вам свою историю, между ней и вашей историей нет прямой параллели. Вполне понятно, что эти сообщения в чём-то дополняют друг друга. Всё, что можно сказать о вашей истории, связано с более высоким уровнем сознания. Здесь имеет место более тесная связь с природой вечного духа, чем на Урантии. Поэтому такое сходство гораздо убедительнее. Но точно так же, как на Урантии, в нашей истории присутствует некая двойственность. О таких историях говорят, что это история света и тени.

В ваших легендах о земной жизни как о жизни падшего духа сказано, что это история света и тьмы. Этот двойственный, дуалистический характер связан, помимо прочего, с историей материального мира. Утопия является детищем света. Насколько мне известно, дух и материя возникают как сочетание света и тьмы. Это учение господствует на Урантии уже очень давно. Свет и тьма не существуют отдельно друг от друга, но их сосуществование обусловлено различным характером света. Благодаря вашему миру эта двойственность проявляется не так явно. Что касается учения о совершенстве, то у вас есть прекрасная аллегория того, как оно связано с восходом и закатом солнца. Вы можете назвать это «арийским мировоззрением». Если говорить о философии, то одним из главных аспектов вашей истории является любовь к истине. Это было известно ещё в дни творения, но до сих пор остаётся основным языком среди народов Земли.

У вас глубоко развита христианская религиозная философия, однако то, что в вашей истории играет роль христианской метафоры, на самом деле гораздо древнее. На Урантии есть церковь, известная под названием Старых Гималайских Сестёр. Сейчас вы можете найти её только в духовном мире. Она существует уже не один десяток тысяч лет. Это величественное здание, которое построено в 1665 году монахинями из лондонской Святой Екатерины. Оно известно тем, что может разрушить камень. Из такого символа сделан этот снимок. В храме представлены образы древних традиций Урантии — берущей начало в глубокой древности. Почти все известные литературные или религиозные произведения такого рода созданы именно в Англии. Причина этому — в христианстве. Христианство повсюду считалось признанной официальной идеологией. По этой причине историки принимали в расчёт не столько литературу, сколько религию. Книги, в которых отражена христианская концепция, быстро исчезали с печатных станков, и после этого о них можно было не вспоминать. Церковь была социальным институтом, а литература — эстетическим средством. Многие произведения, оказавшие влияние на европейскую мысль, были написаны в то время, когда церковь могла с полным правом игнорировать их. В ту пору текст, особенно религиозный, не мог быть отправлен по почте, а должен был быть отпечатан и представлен на освящённую временем церемонию.

Такой книгой и была «Книга Сивилл». Эта книга — воплощение сознания древнего мира, его суровый и рациональный катехизис. Таким же был и наставник Калигулы Сенека. Они относятся к одной эпохе, но к противоположным её полюсам: Калигула является разрушителем, а Сенека — основателем. Калигула исполнен гнева и ненависти, тогда как Сенека полон сострадания и симпатии. Картины ада, которые рисует Калигула, часто мрачны, а картины рая прекрасны, и они так же естественны, как воздух и вода. Оба они мечтали жить вечно, и оба боялись смерти. Рим не был их настоящим домом. Их родина была Грецией, а Греческой империи, где они родились, уже не было. Она была уничтожена в результате действий Калигулы. Следуя заветам Сенеки, они бежали на остров Кипр. Им принадлежал загородный дом, в котором однажды утром (по старой легенде, после того, как он убил их учителя Энния) Сенека вдруг услышал голос: «Никто не знает, как ты умер, Энний. Тебя принесли домой как мёртвого; твоя гробница в целости и сохранности. Преклони колени перед богами и отведи меня в свой дом!» Это заставило Сенеку ещё больше уверовать в божественное вмешательство. С тех пор он стал поклоняться новым божествам и считал себя умершим, как Энний, и жил в доме Калигулы.

Калигула же, напротив, считал, что продолжает жить, но что от него скрыли самое важное. Когда его спросили, зачем он хочет уйти, Калигула отвечал: «Я больше не хочу этого! Зачем умирать? Если боги есть, почему они не видят меня в этот момент? Я устал от этой бедности! Теперь я хочу быть богатым, и чем раньше, тем лучше». Калигула стал императором, но на самом деле он не думал о том, как стать императором. Иногда он начинал исследовать некоторые философские вопросы, но на самом деле он не желал их даже слышать. Поэтому неудивительно, что среди окружающих его льстецов начались раздоры, и среди заговорщиков — заговор. Сенека был одним из них, и его неожиданно приговорили к смертной казни через отсечение головы. Он отказался от предложенного ему лезвия. Тогда стражники вышли и пронзили его мечами. Сенека, по некоторым сведениям, не сопротивлялся и не кричал. Я думаю, что он просто не понял, в чём дело. Его тело было отсечено, а головы рядом не было. Её обнаружили через несколько дней во рву за императорским дворцом, но по неизвестным причинам произошло ещё одно убийство, и придворные стали опасаться, что к власти придёт новый император, который захочет жить вечно.

Многие думали, что смерть Сенеки как-то связана с тем, что он достиг такого величия, что в его сознании образовалась пустота. Даже в те времена не стоило бояться смерти — она приходила, когда становилась неизбежной. Но почему он отказался от бритвы, которая была до этого верой и надеждой? Он всё понимал, хотя вряд ли мог об этом рассказать. Пожалуй, в нём ещё жила надежда, что кто-нибудь придёт и спасёт его. Все мы смертны. И наша смерть тоже. Возможно, именно это чувство привело его к самоубийству. Я не думаю, что он действительно был счастлив — скорее, в нём жило какое-то смутное знание, что после смерти его ожидает нечто вроде неземного блаженства. Как он выглядел? Лицо его было плоским, а глаза — закрытыми. На нём был обычный наряд из мягкой серой ткани, поверх которой была надета короткая шерстяная туника. Некоторые утверждали, что эту тунику он носил очень давно. Одежду я видела: синяя, расшитая золотой нитью. Вот, пожалуй, и всё.

Кто знает, может, я тоже была на его похоронах. Но я была не одна. Я видела множество людей. Под конец его провожала почти вся улица. Рядом шёл Ромул. Обычно я останавливалась и подбегала к могиле, чтобы посмотреть на него. Он был одет в тунику коричневого цвета с золотым узором. Такие туники носят боги и богини. Странно — никто не догадался привезти ему погребальный наряд. Наверное, даже в Риме не нашлось богатых клиентов. Потом гроб закрыли. По обычаю, при этом поднимают камни над землёй. Но никто не услышал моего плача — все были слишком заняты происходящим. Мне стало интересно, что происходит с плугом, которым он правил. Поэтому я подошла и посмотрела — на плуге сидела маленькая собачка. Я подошла к ней и погладила — на меня зашипели и оскалили зубы. Я рассердилась — дёрнула за поводок и дёрнула ещё раз — собачка бросилась на меня, стала лаять и кусать. Тогда я убежала. А Ромул стоял над гробом и пел грустную песню… Не помню слов — помню только, что песня была про какую-то неблагодарную собачку, которая его укусила… Этот человек был моим любимым богом. Больше я ничего не помню.

Меня нашли утром, когда рабочие ещё увозили лопатами землю. Я была вся в грязи и крови. От меня пахло, как от собаки. Все решили, что меня укусила собака. Но на моём месте была собачка, которая меня укусила. А я не собиралась никого кусать.

Четвёртый Конь

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

С девятилетнего возраста мной владела единственная страсть — автомобильные гонки. Я много раз побеждал в них, и родители, наверное, ждали, что это единственное, в чём я могу преуспеть. Но совершенно не был готов к тем реальностям, которые начали происходить.

Однажды ночью я проснулся от ужаса, что родители ночью увозят меня из дома. Тот ужас, который я пережил, был похож на первый опыт ядерной войны. И мне показалось, что если я в эти секунды не найду способа прервать их, они уведут мою страну в пустоту. Всю ночь я думал над тем, что предпринять. Днём, когда я ехал по улице, навстречу мне прошла мамина подруга. А когда я ехал по другому маршруту, навстречу мне снова прошла её подруга. И на следующем круге мне навстречу прошла мамина подруга. И так я ехал всю дорогу, не отрывая взгляда от выбранного мной маршрута. И каждый раз, когда мимо проходила эта подруга, я видел маму. Иногда на её лице появлялось какое-то озадаченное выражение. Она как будто хотела что-то сказать, но не могла. А на том месте, где должна была быть её шея, была папина фотография. Он, в отличие от многих, не скрывал, что не любит маму. Я не понимал, почему это так. Но я чувствовал, что виноват. И мне было очень страшно.

Мне хотелось верить, что я найду ответ на свой вопрос. Но даже это не было выходом. Это был тупик. Никто не спасёт страну, если я лично не буду действовать по её указке. И я решил принять своё решение без сопливых слов. Я собирался на эту встречу с оружием в руках. У меня было несколько вариантов. Я мог выстрелить себе в грудь — или во время этого сумасшедшего ритуала вырвать оружие у ведущего. Выбор, впрочем, пал на второй вариант. Я не думал, что этот ритуал способен убить. Но это было бы предпочтительнее. И я, надев чёрную маску, вышел к метро. Выйдя, я чуть ли не на четвереньках побежал прочь, а потом, увидев приближающееся здание, нырнул в подземный переход. Выйдя на поверхность, я побежал вверх. Через минуту я уже был в Москве. Милицейский уазик ехал в ту же сторону, что и мой. Я надеялся, что он меня не заметил. Но, видимо, я всё-таки привлёк внимание тех, кого я боялся. Автобус, где сидел милиционер, остановился, и из него вывалились пятеро громил. Я не знаю, как потом рассказывал водитель, случилось ли что-нибудь неожиданное. А я, не опуская пистолета, спокойно пошёл им навстречу.

Водитель не знает, что произошло. Возможно, я увидел какое-то выражение на лицах шестёрки, но, когда они догнали меня, я успел выстрелить и в одного, и в другого. За миг до выстрела водитель увидел сквозь лобовое стекло, как ко мне летят бронебойные пули, и закрыл глаза. Его машину взорвали. Мне удалось уехать. Но с тех пор я стал осторожнее. В людей я теперь стрелять не могу. Только в других. А те, кто посылал мне эту мысль, получают от меня обратно полный набор своих ласк. И даже иногда то, что посылают. Вы, надеюсь, не сомневаетесь, что в это можно поверить?

Теперь моя очередь. У меня предложение. Хотите, я расскажу вам длинную-длинную историю про единорога? И про белую комнату? Хотите? Что? Нет? Тогда подойдите к окну, посмотрите. Там прекрасный город. И через несколько секунд вас убьют. Есть, конечно, один выход. Можно сделать вид, что вы ничего не знаете, и вас возьмут живым. Но тогда вас привезут в какую-нибудь маленькую глухую деревеньку, где станут заниматься дрессировкой. Или увезут на большую поляну, где вы сможете сражаться на дуэли. Можно спуститься к ним в подвал и во всём признаться. Можно попытаться вывернуться самому. А можно не пытаться и не сопротивляться. Это совсем не больно. И умирать совершенно не страшно. Но есть ещё третий выход. Вы можете попросить меня рассказать сказку. Ведь мы уже начали. Я с радостью сделаю это. А потом вы, когда будете готовы, спросите. Буду только удивлён, что вы его узнаете. Я постараюсь. Но не обещаю. Поэтому будем считать, что мы этого не делали. Что же касается сказки… А вы можете спросить. Я помогу.

У меня самого три сына, один из которых — единорог. Я расскажу вам сказку. Кстати, единорог — тоже единорог. Его так называют потому, что он точно такой, каким вы его себе представляете. И у него, как и у вас, есть сердце. Единорог сидит на своём пастбище, а в это время где-то над ним реет третий конь — крылатый, как и первый. За ним следят целые созвездия, а ещё дальше — огромный Полярный Вихрь. Он совсем не похож на вас и всех остальных. Он проносит вас сквозь века, века и века. Но вы не задумываетесь, как это может быть. В ваших сердцах живёт надежда. Вы не знаете, почему и откуда, но вы это знаете. Это важно…

Итак, идём дальше. Кто может быть третьим? Мы не знаем. Третий — это воин. Так называли себя великие герои Древней Греции и Рима. По одному — так называли воинов, которые мчались в бой на колесницах и несли стяг с изображением золотого коня. Постепенно это слово превратилось в уменьшительное от «герр». Но в те времена его предпочитали не употреблять. Хотя латинское слово «hermos» во времена железного века тоже имело такое значение. В древние времена этот конь означал нечто большое и важное. И после появления вас на свет вы уже несёте в себе мощь и силу всего пятого коня. Это тот самый знак, которому мы поклоняемся. И вы — его частица. Тот самый закон.

Кстати, вы можете спросить: а что такое «дани». Почему «дани»? Данники. Это славянское слово означает дань, которую вы платите своему миру. От вас требуется быть мудрым, благородным и честным. Вы — третий воин. Именно вы несёте всю накопленную в вашем мире силу. Но самый главный враг в вашей борьбе не царь Соломон и не Византия, с которыми вас могут стереть в порошок, а четвёртый конь. Это вы сами. И нет ничего страшнее четвёртого коня, потому что четвёртый конь и есть вы. Уничтожив его, вы уничтожите самого себя. Сахарок — просто богатырь. Он ещё ни разу не проиграл. А вы?.. Вы даже не знаете, с чем вас можно сравнить. И от этого вы кажетесь себе богами. Но лишь в том смысле, что сможете погубить всё живое. Всех зверей, всю флору и фауну Земли… Даже нашу… И тогда боги… Нет, я не стану вам этого говорить. У вас на уме сейчас совсем другое… Ну так вот, третьего воина может убить четвёртый конь, и это — война… Но третьего воина может убить только четвёртый конь. А этого четвёртого коня может победить только пятый конь. Понятно?

Всё, я больше не могу говорить. А теперь иди… Завтра приходи, ладно? И учти, конь — это не человек. Это конь… А главный враг человека… Это человек. Единственный, кто способен победить человека. Ты понял? Я говорю, что главный враг человека — это человек. Это и будет тот конь, которого вам подарил дядя Соломон… Вас много, и одного можно победить. И даже двух… И только одного… Но только одного. Только одного. Потому что мы боги… Вот я, например. Или конь. Да, да, я — конь. Я сейчас побеждаю на бегах, а через минуту побеждаю на парадах, просто этого ещё никто не понимает. Поэтому вы всегда и оказываетесь на глиняном полу… И посмотрите на других богов. Они всегда побеждают. Потому что они боги. А знаете, почему? Потому что каждый раз они побеждают только для того, чтобы потом победить для того, чтобы потом победить. И это может быть очень больно…

Ты всё понял, юный Маккавей? Да, мой мальчик, я — конь. Всего лишь конь… Всего лишь конь… И я должен победить… Всего лишь победить. Всего лишь победить… Да, конечно, ты скоро поймёшь… Ты ведь умный мальчик, Маккавей. Ты уже научился читать и писать. Ты уже можешь считать. И ты будешь великим… Очень-очень великим… Ты, конечно, увидишь… Но тебе придётся долго-долго считать… Ты знаешь, что такое быть богом? Знаешь… И я — конь. Всего лишь конь. Всего лишь конь. И я должен победить. Всего лишь победить… Да-да, мой мальчик.

Послание Хейзел от Избранных Братьев

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

Вождям, племенам и учёным Европы.

Мы, братья ордена R.C., шлем всем и каждому, в христианском разумении читающим наше откровение, наш привет, любовь и молитвы.

Привет из последних пределов, из огромного далёка!

Летят народы с Востока на Запад, с Запада на Восток.

Летят народы с Запада на Восток.

И никто из них не заметит того, что таится в двух-трёх точках нашего горизонта.

Наши координаты — Гималаи.

Наши источники — Индия.

Наши душеприказчики — Избранные Братья, посвящённые ученики и смиренные слуги Его Вождя и Учителя, страдающие от несовершенства мира и готового обрушить на них бедствия.

Не удивляйтесь, что мы опустили все духовные качества. Но коль скоро все они собраны в двух фигурах Озиета, то здесь нет места религиозному смыслу. А если где-то его и можно найти, то исключительно с точки зрения воинской доблести и нравственности.

В поисках слова Божиего странник опускает букву «Ы» перед арабской буквой «К» и выше, тогда он обнаруживает лишь волшебное сочетание звуков, создающих у него путаницу в понимании. Такое же чудо происходит, когда он заменяет «K» на «К». Разница между символами в том, что знак остаётся, тогда как смысл, заключённый в нём, навсегда исчезает.

Ты уже достаточно насмотрелся, Хейзел. Но мы хотим, чтобы ты кое-что поняла. И понять совсем несложно. Надо только отбросить твои самые дорогие воспоминания. Ты родилась в мире, называемом по-земному Нью-Бадж, там, где мириады листьев кружатся в воздухе. Но он не тот, что в Библии, где все деревья — это одно дерево, одно и то же лицо.

Правда, многие и сейчас утверждают, что не могут это подтвердить. Их убедительные доводы, хоть и принимают форму разных и расплывчатых суждений, имеют один общий смысл. Они дают понять, что то, что ты знаешь о Нью-Бадже, можно найти только в Библии. Конечно, твой мир — это не просто листья, кружащиеся в небе. Нью-Бадж — это и воздух, и ветер, и звёзды. Потому он и называется нью-баджийским, то есть, попросту говоря, библейским. Разница в том, что он находится совсем рядом с нами. Если встать в тени дерева, которое ты называешь своим домом, то можно дотянуться до неба, и тогда перед тобой встанет величественный пейзаж, подобный тому, что ты видишь из окна своего кабинета. Ты стоишь на траве, а мир вокруг тебя — это совершенно реальный мир. Миры — это и есть мы.

Вспомни слова человека, написавшего эту книгу. Из Корана, кажется, сура восьмая, стих тридцать второй: «Этот мир не таков, каким кажется». Если ты знаешь, что он говорит о нас, как ты можешь называть его вымышленным, каким-то музейным экспонатом? Господи, да даже пыль, которую он оставляет на страницах Библии, и та настоящая! Ты не можешь в этом сомневаться. Что ты вообще знаешь о мире вокруг себя? Ничего! Зато Библия открыта для тебя. Все её страницы — это правда. Здесь нет ничего вымышленного. Просто людям, которые создавали Библию — как, например, ты, — не пришло в голову, что в мире могут быть вещи, которые кажутся им такими же, как они.

Впрочем, люди всегда выдумывали себе небылицы. Вспомни слово «даймон» на древнееврейском, и ты поймёшь, что Библия — это зеркало, отражающее образ самого человека, отражающее его представления о том, каков он есть. И поэтому неправильно говорить, что мы видим из окна своего кабинета какой-то другой мир. Не настоящий. Настоящий мир — это окно, сквозь которое мы глядим на себя, и оно всегда про нас, потому что мы — его окна, а он — наша тень. Тогда как говорить о том, что за окном нет никого, кроме того, кто глядит на него, абсурдно. Библия говорит о том, кто смотрит на неё, о человеке, чья это тень. И это единственный мир, куда мы можем уйти. Мир, где всё объяснимо. А тот, кто не хочет понять, для чего он живёт, никогда не окажется там. По этому миру можно только пройти. А если он оказывается там, значит, он слишком высок, чтобы мы могли встать ему на плечи.

Но главное, что Библия не приемлет убожество человеческого сознания. Она призывает жить честно. Честность — вот её цель. Вся беда в том, что мы верим в свою благородность, и только. Нам хочется верить, что после смерти мы попадём прямо в рай. Но никто и никогда не был в раю. Это не рай, а тайна. Однако у неё есть отличие от магии. Тайна в том, что у истины есть физическое лицо. А у всякой тайны есть физический облик. Даже у того, что никто никогда не видел. Абсолютный атеизм не рождает мудрости. Он просто оказывается перед теми, кто не хочет её видеть. А это значит, что каждому человеку придётся дожить до того момента, когда он увидит истину и решит, что стоит за этой тайной.

И тогда уже он будет определять, где и как жить.

 

Музыка его снов

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

«Слава моему Господу! Во имя Великой Первой Потусторонней Жизни! Из дальних миров света, которые превыше всех дел, да будут исцеление, победа, здравомыслие, речь и слух, радость сердца и прощение грехов для меня, Адама-Юхана, сына Махнуса, через силу Явар-Зивы и Симат-Хия! Я не могу даровать себе счастье как я того хочу, но я могу даровать себе счастье как Он дарует его мне через силу Явар-Зивы и Симат-Хия!»

И всякий раз он чувствовал, как проступает на висках пот, а вокруг становится светлее. Потом с каждым разом было всё труднее; он уставал настолько, что давал себе пару минут передышки, чтобы восстановить силы. Потом он уже не мог остановиться — и хулил себя за это до тех пор, пока у него не оставалось сил. Тогда перед глазами у него снова вставала карта мира, и на каждой точке её подрагивал пот — от усилия сказать «а» или «есть» или «не есть» или «сидеть», «стоять» или «идти», «быть», «проснуться» и так далее, и так далее.

Потом он стал повторять это про себя не меньше пяти раз в минуту, как это делают алкоголики, и скоро у него в горле булькало так громко, что за окном начинало орать радио. Он пробовал говорить «а» и «есть», но это у него получалось как-то из рук вон плохо, и через полчаса он уже ругался сам с собой, и после каждой такой вспышки ярости в горле у него что-то начинало всхлипывать и булькать — и слова, которые ему удавалось произнести вслух, кончались не вполне ясно. Но иногда, словно по волшебству, приходило ясное понимание — и всё сразу становилось просто и понятно, и силы чудесным образом восстанавливались, а злость уступала место спокойствию, которое становилось тем яснее, чем больше было ненависти.

«Ещё раз, сука, ещё раз!» — говорил он себе и повторял десять раз. «А-а-а-а-а!» — кричал он, и на месте слёз на его глазах появлялось горькое недоумение. Потом он повторял «а-а-а-а-а!» до ста раз и чувствовал, что наконец понял, как играть. Это был ритм, как у соло-и-джаза. Самое главное, он догадался, как играть — в темпе медленной мучительной мелодии, которая заполняла всю комнату, и тогда её можно было совсем не делать, а просто слушать, чувствуя себя всем тем, что играет в комнате: мальчиком, девочкой, куклой, собакой, гаражом, хулиганом, старушкой, рекой, почтой. Теперь он понимал, почему крысы «Битлз» так страшно танцевали на проволоке, и знал, что музыка должна быть сама по себе — только тогда её можно остановить. Он не понимал только одного — что такое «двигаться»?

Струны, которые он слышал, были электричеством, только очень непонятным. Но вскоре он привык и понял, что «двигаться» в таком ритме очень просто. Вот тогда-то ему и захотелось выпить, и он взял пустую бутылку из-под виски и ударил ею о стену. По бутылке прошла такая яркая зелёная волна, что от удара она разбилась на две части, и музыка сразу прекратилась. Теперь он понял, что так ужасны были крысы, потому что никакой музыки они не играли, а только топтались на месте. Его лицо было мокрым, и он плакал. Тогда мама впервые зашла к нему в комнату. Она подошла к нему и сказала: «Сынок, что с тобой?» Он ничего ей не ответил, только посмотрел на неё с такой ненавистью, что она сразу всё поняла. И тогда он взял кусок стекла и замахнулся на неё, но мама уклонилась. Тогда он опять ударил по осколку стекла, и по нему опять прошла зелёная волна. Тогда он понял, что звук его падения тоже связан со звуком удара, и тогда он сильно ударил себя по груди.

На этот раз он тоже проснулся. Сначала он испугался того, что сделал, и не знал, как выпутаться из создавшегося положения, но потом ему пришло в голову, что он всё-таки сможет выпутаться. Он успокоился и стал ждать нового сна. Проснувшись в очередной раз, он почувствовал, что в комнате горит свет, и понял, что это свет от лампы. Тогда он изо всех сил затряс головой и закричал: «Я хочу пить!» И так он закричал ещё несколько раз, чтобы окончательно проснуться. Он посмотрел на часы и увидел, что проспал уже двенадцать часов. С тех пор он всегда ложился спать позже, если видел, что на улице горит свет. К сожалению, ему стало ясно, что засыпать во сне тоже не следует. Поэтому он уже давно не ложился спать, как бы рано он ни ложился, и вообще почти не спал по ночам.

Потом он стал замечать за собой, что он словно бы меняет одно тело на другое, пока его тело живёт в мире снов. В дальнейшем эта особенность стала проявляться всё сильнее, и оказалось, что он чувствует вокруг нечто странное. Оказывается, вся Вселенная устроена как сон. И даже люди, на которых он раньше совершенно не обращал внимания, стали казаться ему такими же, как он, только из другого сна, и их внешний вид больше всего напоминал его собственное тело, которым он на самом деле никогда не пользовался. Но главное, что он увидел, была вещь, которая казалась совершенно необычной, а именно — вид его самого со стороны. Вернее, он замечал во сне нечто похожее на своё же тело, но, находясь внутри сна, он смотрел на это чужое тело со стороны, как будто видел себя со стороны.

К своему ужасу он начал замечать, что незаметно для себя переходит от тела к телу, после чего следовал быстрый провал в темноту. Он стал думать, что следует избавиться от этой привычки. После нескольких неудачных попыток он понял, что если он не будет сопротивляться, то проснётся в своём обычном мире. И в ту же секунду он проснулся. Мир вокруг остался прежним, но он оказался заперт в нём. Он не мог ни убежать, ни вернуться обратно. В этом сне он пребывал всю ночь. Вскоре к нему вернулось обычное осознание, и он понял, что стал пленником этого сна. Он понял, что ему нужно освободить остальных, а самому проснуться самому. Но как это сделать? В голову ничего не приходило. Тогда он решил попробовать другие возможности, чтобы узнать, какие возможны решения. Он увидел реку, на берегу которой росло большое дерево, усыпанное яркими красными плодами. Он вспомнил, что похожие плоды видела Мэри, но не могла их сорвать. Ему казалось, что его внутренний взор способен охватить такую высоту, что он сможет увидеть источник этих плодов, даже не пытаясь дотянуться до него. Выбрав несколько красных плодов с дерева, он попытался сорвать их. Но это оказалось ему не по силам.

Вдруг он услышал голоса и вышел на берег. На берегу под деревом сидели три черные женщины. Одна из них положила руку ему на плечо. Это было похоже на сильный электрический разряд, и одновременно его охватили приятные ощущения. Он понял, что через руку ему передают энергию, дающую ему возможность сопротивляться. Он понимал, что на самом деле эти женщины сидят рядом с ним, но они принимали форму его собственных мыслей и потому казались огромными чёрными статуями, какими он их себе представлял. Поняв, что эти статуи играют роль реальности, он с удивлением заметил, что эти существа лишены пола. Поняв, что Мэри находится внутри этих чёрных статуй, он решил с ними подружиться. Неожиданно он почувствовал непреодолимое желание им понравиться. Он понял, что может общаться с ними на их языке, на котором они говорили между собой. Это было похоже на сон. Через несколько минут он с изумлением осознал, что, разговаривая с женщинами, понимает их мысли. Их слова, которыми они обменивались, казались далёкими и непонятными. Он понимал, что они способны читать его мысли и задавать вопросы. Но так как они обращались к нему напрямую, а он просто хотел с ними поговорить, он не отвечал им на их вопросы.

Однажды, когда он вспомнил о прошедшем вечере и попытался рассказать о нём Мэри, он заметил, что женщины слышат только то, что он хочет им рассказать. Для того, чтобы понять их, ему нужно было сказать: «Я вижу твоё лицо. Я вижу твои глаза. Ты мне нравишься». К счастью, он понял, что им доступны только чувства, и они принимают его попытки объяснить, что он видит и чувствует, за выражение собственного существования. Именно это он и пытался объяснить — просто чтобы их развеселить. При этом он то и дело повторял себе, что ему нечего стыдиться. Он знал, что они слышат его слова, и это имело для него большое значение — он получал возможность в случае необходимости обратиться к ним по делу. У них был свой внутренний код. Но весь этот разговор с Мэри, который странным образом походил на песнопение, происходил на слух. Он не видел Мэри — всё его внимание было приковано к этим звукам.

Услышав их, он произнёс их вслух, и в тот же миг Мэри его поцеловала, причём всё её действия можно было бы назвать скорее прижатием губ к его губам. В этом было что-то совершенно мистическое. Эта картина подействовала на него угнетающе. Ему казалось, что в мире нет ничего более разрушительного и эгоистичного, чем поцелуй двух человеческих существ, движущихся в такт друг другу и целиком поглощённых своим единением. Но, в общем, поцелуй не принёс ему ничего хорошего. Это действительно было никакое не наслаждение — только воспоминания о давно прошедшем времени, бессильные, точно рябь на поверхности стоячей воды.

Он с трудом разлепил губы, высвобождая лицо из её пальцев, и пробормотал: «Извини, не вышло». Мэри похлопала его по груди. Она вела себя так, словно это было представление в цирке, а он — дрессированный тюлень, который мог повторить всё, что угодно, с первого слова. Но это ему не нравилось. Ему нравилось всё то же самое — сама Мэри, её руки, её одежда, всё, что он слышал вокруг, и то, как его собственное тело с каждым движением становилось всё более пластичным, смыкалось и разжималось в такт её движениям. Но этого было недостаточно. Он не мог понять, чего ему не хватает. И не понимал до тех пор, пока не пришёл в себя. В углу комнаты, у незажжённого камина, он увидел чёрную медвежью шкуру. Это было настолько неожиданно, что у него остановилось дыхание и перехватило горло. Точно так же его глазам могло помешать упавшее на лоб мокрое полотенце, поэтому он отпустил Мэри и быстро вышел из комнаты. Проходя мимо столовой, он с тоской поглядел на пустые тарелки. Но сейчас ему нужно было не поесть. Ему срочно нужно было стать зверем.

Хриплый стон вырвался из его горла — и вслед за этим тишина в столовой кончилась, и всё остальное стало невыносимо. С каждым новым толчком тела он всё больше утверждался в мысли, что так быть не должно. С каждым новым ударом его наполняло спокойное спокойствие. Как только он с облегчением понял, что это происходит с ним на самом деле, он тут же выпустил из рук мягкое податливое тело и огляделся. Что-то изменилось вокруг. Яма для жертв выглядела иначе. Но всё равно было похоже — что-то изменилось. Может, дело было в тени? Или в цвете неба? Или в изменении собственной физиологии? Какая, собственно, разница? Мэри была счастлива, а это главное. И он был счастлив с ней. И никто в этой деревне не должен был знать, что произошло между ними сегодня. Он никому об этом не расскажет, потому что эти двое теперь неразлучны навек. Если, конечно, они всё же не исчезнут по непонятной причине. И может быть, тогда он, Генри, сможет умереть спокойно. И думать, что сделал всё, что мог.

То, что он видел в свой последний миг, было настолько нелепо, что даже было смешно, и ему удалось сдержаться. Чтобы не рассмеяться, он склонился над землёй, прикрыл глаза и расслабился. И почти сразу же провалился в сон, похожий на кошмар. Но ему удалось сморгнуть реальность перед тем, как она полностью отключила его от окружающего мира. Ему снились глаза. И ещё почему-то хотелось, чтобы этот рот, похожий на разверстую пасть, закрылся сам, но это почему-то не получалось.

«Если ты сейчас же не закроешься, я…»

Голос, который он принял за другой, заставил его вздрогнуть. Если раньше это был другой голос, то теперь это была жена. А этот рот оказался рядом — Мэри обхватила его за щёки своими двумя руками и ласково смотрела на него. Но почему-то она не улыбалась. Он попытался сказать ей что-то важное, но не смог. А она начала медленно и неотвратимо закрывать рот. Он попытался отвести её руки, но не смог. Рот начал закрываться. Генри посмотрел ей в глаза, и его стошнило. Затем рот закрылся. Мэри громко и быстро заговорила. Голос её почти не изменился, но он становился всё тише и глуше, превращаясь в потрескивание, и, наконец, совсем пропал.

— Что же мне делать, Господи? — крикнул он, но голос всё время повторял одно и то же: «Не то, не то, не то».

И вдруг всё кончилось — сначала стихли вопли детей, а потом стихло и это дребезжание.

Тогда он медленно открыл глаза и огляделся по сторонам. Это был следующий день. Он понял это сразу, потому что всё было по-прежнему — та же жёлтая стена с чёрными цифрами, тот же кусочек неба между уходящими вверх этажами, тот же невероятный бардак, который он разглядел из своей квартиры. А ещё он понял, что это был последний день его жизни.

Генри опять закрыл глаза, и ему показалось, что он слышит её крик, но это, конечно, было иллюзией. Некоторое время он прислушивался к своим ощущениям, затем вздохнул и попытался встать, но голова закружилась, и он повалился на пол. Он опять услышал визг детей и открыл глаза. Мэри была там же, где он её оставил. Теперь она лежала неподвижно. Он подполз к ней и попытался повернуть её голову, но у него ничего не вышло. Тогда он выглянул в окно. На улице было пусто. Он вытащил из-за пояса пистолет, щёлкнул предохранителем, вылез в коридор и пошёл вниз.

На первом этаже он прислушался. Из какого-то помещения ещё доносились всхлипывания и детский голос — видимо, это был один из его сыновей. Из другого помещения донёсся женский крик, и тут же загремели выстрелы. Генри побежал в направлении выстрелов. Когда он увидел, что происходит, ему стало страшно, и он побежал обратно. Войдя в кабинет, он в упор выстрелил в свою жену. Потом ещё несколько раз выстрелил в себя. Потом он лёг на пол и закрыл глаза.

Плакала только одна из его дочерей — её причитания были ужасны. Он подумал, что она может запомнить его слова и даже почувствовать его мысли, и поэтому решил заткнуть ей рот кляпом. Потом он сорвал со стены газету, бросил её на голову дочери и принялся катать по полу, сдирая с неё кожу. Потом он замотал ей голову рубашкой, положил её лицом вверх в кресло, пристегнул ремнями и закрыл окно. Через минуту стрельба прекратилась. Он подполз к ней и посмотрел на её изуродованное лицо. Больше всего его пугало то, что ей никто не закрыл рот.

Потом он услышал шаги в коридоре и встал. Кто-то из его детей проснулся и спросил: «Папа, ты куда?» — «А вот иду пописать», — ответил Генри. И сразу же после этих слов он нажал на спусковой крючок.

Выстрелы били долго. Потом он вынул из-за пояса пистолет, открыл дверь и выглянул в коридор. Там никого не было. Он стал осторожно спускаться по лестнице, и, когда до земли оставалось несколько ступенек, он поскользнулся и полетел вниз. Падение было недолгим, но закончилось тем, что он ударился головой о железные перила, и в глазах у него потемнело. Придя в себя, он не сразу понял, что произошло. И только потом до него дошло, что жена всё же успела закрыть дверь. Он поднялся на ноги, подошёл к закрытой двери и изо всех сил ударил по ней ногой. Дверь распахнулась, и он выскочил в коридор. Навстречу ему шла жена в тапочках, халате и с поварёшкой в руке. Она испуганно вздрогнула, попятилась и вскрикнула: «Папа!»

Ещё несколько секунд — и они бы поцеловались. Но Генри вдруг подумал о жене и застрелился.

Вот такая грустная история.

Из дневников Паулюса Голдинга

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

«Весной 1994 года мной были зафрахтованы три речных теплохода, на которых я совершил четырёхмесячную экспедицию по сибирской реке Обь от Новосибирска до Салехарда и обратно. Цель экспедиции — налаживание экономических связей с регионами Крайнего Севера. По прибытии в Салехард мы передали все полученные от геологов образцы местному руководству. О результатах моей поездки мы с Фрамом договорились в Москве. Переговоры показали, что задачи выполнимы — технология была отработана, и мы готовы были к работе. Но началась неразбериха с назначением исполнителя. Заместитель Фрама — Юхансон — умер во время путешествия, и за него немедленно назначили другого. Я не буду описывать все перипетии, которые сопровождали мои контакты с этим человеком. Скажу только, что он был из тех, кто не сдаёт позиций. Мы отказались его печатать, так как он угрожал уничтожить наши наработки. Со своей стороны, Юхансон пригрозил, что будет печатать только те статьи, в которых я буду сотрудничать с газетой. Результатом этого противостояния стало то, что Юхансон отредактировал наш материал и выпустил его с опечаткой в наборе, которая испортила почти полмиллиона знаков.

Последовавшие события показали, что конфликт на этом не исчерпан. Благодаря моим связям с другими людьми мне удалось раздобыть информацию о том, что заказчик уже получил свою прибыль. К нам приехали представители ФБР и забрали материалы. Теперь уже мне пришлось ехать в Салехард для переговоров. На встрече я получил указание хранить наш материал в тайне. Мне не давали никакой информации. За несколько дней до этого был уничтожен мой последний финансовый отчёт. Мне это не понравилось. Я не понимал, в чём дело, пока не узнал, что мой финансовый отчёт якобы потребовали купить. А потом на меня просто махнули рукой. Я решил, что за меня взялся кто-то другой. И потому не стал ничего предпринимать.

Теперь я понимаю, что такие меры предосторожности были излишни, так как все наши статьи полностью уничтожили. Мне, конечно, хотелось узнать, кто это сделал, но я решил, что своими расспросами только всё испорчу. Мне стало казаться, что меня что-то не устраивает. Я почувствовал неуверенность. И всё равно продолжал делать свою работу. Я надеялся на лучшее и ждал письма с адресом и номером телефона. Но вестей не было. Я решил, что всё изменилось. И я вернулся в Нью-Йорк. А там меня ждало… что-то странное.

Было много разных версий, но самая вероятная объясняла произошедшее с моей репутацией тем, что у меня галлюцинации, и теперь люди не хотят иметь со мной дела. И всё же я не собирался так просто отказываться от своей мечты, пока не разберусь, в чём дело. Я решил, что в любом случае получу ответ. Хотя бы какой-нибудь намёк. Поэтому я начал вести исследования. И, увы, все мои планы полетели в тартарары. Я не знал, как будет продолжаться моя жизнь. Я до сих пор не знаю, где и как теперь вести исследования. И даже не знаю, есть ли у меня будущее. Но самое обидное, что я не могу понять, как мне жить дальше.

Я знаю, что многим обязан Далай-Ламе. И я с уважением отношусь к его взглядам и учению. И я верю, что смысл жизни, каким бы он ни был, когда-нибудь откроется мне. Но я не могу понять, почему во время моего путешествия мы так и не встретились с ним лично. Почему он ничего мне не сказал. Или, может быть, сказал? Но каким образом? Что за это время могло произойти? Всё было до ужаса запутано. Теперь я просто не знаю, что делать. И, пока я не отвечу, я не могу решиться написать про это в книге. Моя жизнь не сложилась бы, если бы я тогда согласился на переговоры. Я знаю, что чувствовал бы себя гораздо лучше, будь Далай-Лама рядом со мной. А я всю жизнь провёл, считая, что от меня что-то зависит. Но я не знаю, что именно. А если бы знал, то так и не написал бы об этом. Ведь в этом и есть главная проблема… И мне очень жаль, что я такой неприспособленный».

Паулюс Голдинг так никогда и не нашёл ответа на свои вопросы. Он скончался в Петербурге, на лестничной клетке собственной квартиры, приняв валидол от сердечного приступа. Люди, возможно, не очень бы оценили финал одной из самых крутых книг двадцатого века. Но читателям, которые прочитают её сейчас, останется только посочувствовать. И это не пустая фраза. Потому что Голдинг действительно выбрал смерть. На следующее утро в его квартире был произведён обыск, в ходе которого, несмотря на возражения полиции, были обнаружены наркотики, не предусмотренные чеком. Случилось это 13 сентября 1999 года. Вот как Голдинг описывал эту часть своей жизни в письме другу, датированном 6 октября 1999 года:

«Думаю, что моё появление в мире приведёт в замешательство нескольких людей, которые были моими друзьями. Я покажу им, кто я на самом деле. У меня возникла странная ассоциация. Когда я говорил о переходе в вечность, я имел в виду путешествие в американское католическое поместье. Я не верил в вечность, пока находился в вашем обществе. Но по сравнению с той темнотой, в которую я погрузился сейчас, будущее кажется мне днём, а само путешествие — всего лишь сном. Только те, кто внутри меня, в состоянии различать эти оттенки — тень вечности и жизнь среди живых. Быть может, для них это не будет иметь значения. Пока же я понимаю, что не смогу ни поговорить с ними, ни встретиться лично. Меня не смогут увидеть».

Интересно, что это письмо — если оно вообще было написано — до сих пор остаётся единственной доступной ссылкой на содержание рукописи. Удивительно, но на этом мытарства Голдинга не кончились. Читая «Полярный дневник», не перестаёшь удивляться тому, как странно для западной культуры видеть в начале жизни интересную борьбу за выживание. Быть может, ответ на это происходит из подсознательного убеждения западных читателей, что жизнь любого человека — это, в первую очередь, борьба за выживание. По мнению исследователей творчества Голдинга, тема «единственной возможности» была для писателя наиболее серьёзной из всех тем, поскольку в силу её остроты была наиболее болезненна.

Дописав «Полярный дневник», Голдинг решил, что он не в состоянии больше вести его. И в самом деле, не считая нескольких набросков, где можно разглядеть его тайный силуэт, он не сохранил ни строчки из своей дневниковой продукции. М. Урнов, к которому в последний раз попали фрагментарные записи, относит их к 1978 году, когда писатель больше недели добирался до Северных Шпицбергенских островов и провёл там пятнадцать лет жизни. Думаю, что всё-таки он записал их гораздо раньше. С точки зрения западных философов и антропологов эти записи выглядят поучительно, а вот по моему личному опыту история бегства Голдинга в мир чистого листа представляется самым необычным из всего написанного писателем. Я почти уверен, что ничто из написанного им после этого не было написано заново.

О чём бы Голдинг ни писал, он всю жизнь писал сам себя. Дневник, как я уже говорил, не был первым шагом к окончательному уничтожению сознания. Тем не менее после него Голдинг стал придумывать самый далёкий от реальности и одновременно самый-самый близкий к нему мир, в котором не могло бы быть никакой власти, кроме силы его ума. С этой целью он ввёл в свою духовную практику парадоксальное допущение: поскольку все вещи на свете существуют только в его уме, а для самого него все вещи — только эти, написать их он может только сам. Именно этот вывод стал одной из ключевых составных «Скорпиона», и каждый раз, когда я перечитываю его, мне приходит в голову то же самое. А дневник казался просто спасительным выходом. Во всяком случае, он не мешал Голдингу говорить и двигаться. Он был совершенно бесполезен без того, чтобы в него было помещено опровержение этой теории, через которое можно было бы протащить любое из его сочинений. Что, на мой взгляд, было чрезвычайно важно. Ибо этим опровержением он мог бы сразу вывести своё творчество из сферы возможностей чистого листа. Но поскольку его дневники включали в себя заметки об абсолютно безобидных мелочах, опровержение ему приходилось искать самому, а его не было очень долго.

Но когда оно всё же появилось, стало понятно, почему он закончил свой жизненный путь так рано. В конце концов, он даже не довёл до конца самое главное в своей жизни дело. Не написал «Озорного Мандрагора». А сам, скорее всего, умер бы с голоду, если бы вместо того, чтобы всю жизнь жить как душа пожелает, не подмешал бы яда в джем для воскресного бизона, который после этого стал таким популярным. Или не взорвал бы себя. Дело не в этом. Он сам заслуживал смерти — сам придумал пьесу и сам вложил в неё свой дневник. И убил сам себя. Вот что самое ужасное.

В конечном счёте большинство персонажей, которых он убил, оказались похожи на него самого. Таким же был и наш собственный герой. Он сам или придумал их, или изобрёл. Но я скажу иначе. Когда он писал свою пьесу, он вовсе не надеялся, что его убьют. Он действительно писал пьесу для себя, внося в неё всё большие и большие изменения. И в конце концов его жизнь свелась к множеству предложений, из которых когда-нибудь начнёт вылупляться смысловой смысл. Он поставил точку, но пьеса умерла сама по себе, потому что весь материал иссяк. А смысловой-то точки в ней никакой и не было. Если бы он сумел написать её до конца, она оказалась бы именно тем, чем он мечтал быть. И ни на что не похожим.

«Я давно думаю об этом. И до сегодняшнего дня не знаю, существует ли он вообще. Разве что внутри моей головы. Но если существует, в чём я не уверен, то лучше пусть он существует сам по себе. Да, всё это не больше чем игра его воображения. Ведь когда человек осознаёт, что он — это он сам, воображаемый мир исчезает. Получается, что подлинный, подлинный мир — это мы сами. Даже не сами, а то, что мы о себе думаем. Но наше сознание настолько искажено, что мы сами себя не видим. И у нас нет никакого способа проверить, где кончается он и начинается мы сами. Поэтому я надеюсь, что это просто игра моего воображения. Я придумал его и создал, и каждый раз, когда мне кажется, что я его вижу, это просто игра моего воображения. Но если я о нём не думаю, и он ничего не значит, он и не появляется. Как, например, этот мёртвый свисток на стене. Как, например, этот покойник в кресле. Кто его сюда принёс, да ещё и запер в этом доме? И зачем, чтобы он умер? Может быть, у кого-то в доме был пожар? Или кто-то умер? Или ещё что-то. Но как я могу проверить, есть ли что-то или нет? Я всего лишь пытаюсь играть придуманную мною роль. На самом деле этого не происходит, и я говорю с самим собой».

Дальше он добавил, что всё это он придумал сам, и весь смысл его работы в том, чтобы как-то помочь людям выйти из своего обычного состояния существования:

«Теперь я надеюсь, что и им моя игра тоже показалась бы игрой воображения, если бы они приняли её всерьёз. Конечно, если бы кто-нибудь заглянул ко мне сейчас, то ему могло бы показаться, что я всё выдумал, но я не думаю, что это так. Слишком всё было очевидным. Мои домыслы показались бы ему не менее сумасшедшими, чем выдумки некоторых других, так что если я и лгу, то для того, чтобы доказать кому-нибудь, что я в своей жизни действительно жил, что такое на самом деле настоящая жизнь.

Только не надо полагать, что я верю во что-то конкретное. Просто я складываю части головоломки таким образом, что мой вымысел становится правдоподобнее всего, что я могу рассказать. Но не всё ли равно, во что я верю? Главное, что я сам верю в то, что я говорю и что вижу вокруг, а вокруг в большинстве случаев не остаётся ничего другого. Всё остальное может быть и не более чем обман зрения, галлюцинацией ума. Так что мне вообще не стоит обсуждать с вами свои мысли. Это всё просто плод моего больного воображения. Они ведь и есть вся моя жизнь, не так ли? Вот я и пытаюсь объяснить вам, что весь мой рассказ — сплошная ложь, и ничего больше. А у вас, я полагаю, уже есть некоторые соображения по этому поводу. Если они будут опубликованы, вы убедитесь в этом сами. Так почему бы вам не напечатать их? Зачем ворошить это всё дальше, не получив больше никаких доказательств? Нет никакого смысла продолжать это дело. И не нужно никакой истории. Просто напишите книгу. Книгу, которая будет вестись вечно. А поскольку эту историю никто не напишет, то никто её и не прочтёт. Есть только один способ удовлетворить всех — эта книга. Или, как выразился один английский философ, если мне удастся выразить всё вышесказанное так, чтобы вам было понятно, мне это не так уж и сложно. “Главное, что книга написана”.

Вот и всё, что я могу вам сказать».

Литания войне

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

Духи Машины,
Вознаградите веру мою,
И поразите цель.
Готовы? Так чего же вы ждёте?
Идём! Славьте Магистрата!
Тригон! Тор! Квирин!
Или чего же вы ждёте?
Они идут, Ангелы Сферы Мрака!
Уже приближаются!
Ну, Господь, они пришли! Вперёд!
Все горит синим пламенем!
Уже близко! Славьте Магистрата!
Вперёд! Они идут!
Вперёд! Уже близко!
Славьте Магистрата!
Вперёд! Уже близко!
Всем Мирам Слава! Победа!
Вперёд! Победа!
Слава, Слава, Слава!
О Великая Аврора!
Славь, славь, славь!!!

Заклинание, прерывающееся молитвой «Архангел Михаил»

Машине (кельтский инструмент с бубном) или Сатане, триединому началу и Носителю знака Зодиака (диск с надписью «власть») — чем не старинная спиритическая игра? Сейчас на Земле есть более современные модели «Колесницы Мира» и «Дракона Грома». Но раньше машинам не нужно было вступать в какой-то контакт с людьми, чтобы вызвать их на войну. Тем не менее, в магии, как и в мифологии, именно война представляет собой вершину эволюции жизни. Именно она содержит в себе наивысшую из всех манифестаций духовного бытия и служит конечной целью существования высших видов. Все войны на самом деле являются не войнами за ресурсы и территорию, а появлением нового вида энергии, которой грозит переходом из одного вида в другой. Все войны в принципе — по самой своей сути — являются невидимыми знаками того, что в материальном мире появляются возможности новых энергий. Поэтому история войн — это история их невидимых знаков, так же как любое искусство истории является историей знаков искусства, а любая техника является историей знаков техники.

Если оставить в стороне вопросы, связанные с метафизикой и метафизикой искусства, становится понятным, что война представляет собой самую полную проекцию духа на материальную реальность. Поэтому все искусства имеют одно и то же основание — войну. В своей физической реальности она есть извращение человеческой природы, а в своей метафизической — человеческая природа, со всеми её недостатками и несовершенствами, оказывается в ней преображённой. Поэтому не следует заблуждаться по поводу того, что это всегда воспринимаемая сила. Современный мир настолько преображён со времён Нибелунгов, что мы можем сказать, что по своему духу мы всё ещё существуем в той же самой Вселенной, только в качестве другой её части. Каждый человек — только поле битвы, где встречаются и начинают битву века и времена. Но если по своей метафизической природе он должен постоянно возвращаться к духовному состоянию, чтобы избежать того, что можно назвать материальным предопределением, что он и делает в жизни, то это в равной мере касается и современной войны, и духовного значения последнего термина. Поэтому я думаю, что фехтовальщик может выходить на поединок только против собственной тени. Это закон бытия. И если он ошибётся в этом, то его единственный шанс спасти свою душу — это немедленное бегство. В противном случае ему придётся сражаться в гуще неприятеля, и в конечном счёте он будет сражаться против самого себя.

Настоящий боец не поддаётся страху. Он только уступает неприятелю. Его личное счастье в том, чтобы установить, кто из сражающихся — его враг, а кто — друг. Это делается посредством его собственных достижений, которые в конечном счёте проявляются в поединке. И хотя эта истина очень проста и глубока, на практике мы редко достигаем этой истинной точки. Но всё же, возвращаясь к одному из величайших парадоксов и парадоксов, когда человек говорит, что выше всего ценит счастье в мирной жизни, он в действительности выше всего ценит покой. Такое счастье невозможно для духовных воинов, посвятивших себя духовной практике. А потому для вступления на путь духовного воина приходится пожертвовать самым ценным, что у нас есть, а именно — самой жизнью. А это такая боль, которую невозможно выдержать. И не важно, праведен ли сам человек, добродетельны ли его поступки, велик ли его духовный прогресс. Всё равно смерть неизбежна. Поэтому мы не должны удивляться, что при всей своей мудрости человек, проводящий здесь жизнь, не замечает пропасти, в которую он падает. Наоборот, мы удивляемся тому, что он видит даже эту пропасть.

Более того, только безумец может восхищаться этим безумием. Потому что когда человек, живущий в мире, проходит врата смерти, он делает это потому, что этого хочет его дух. И ведь его дух это… ну, можно сказать, тот самый посох, с помощью которого он живёт. Он делает всё это не для себя, а для того, чтобы после смерти принять успокоение и блаженство… Хотя его смерть, конечно, не будет совершенно безболезненной. В конце концов, вместе со всеми уйдёт и накопленная жизненная энергия. А чего ещё ждать? Размышляя о неизбежной смерти, мы как бы рассчитываем на то, что, проходя врата смерти, мы сможем прихватить с собой тех, кто был рядом, и тем самым сделаем счастливым хоть немного тех, кто ушёл раньше нас. Но этого не произойдёт, потому что живущих здесь уже нет. Такова, в сущности, природа смерти. Смерть — это необходимость, неизбежно возникающая в жизни. С этой точки зрения мир становится совершенно бессмысленным.

*

Так думал Белый Лотос. А что думала об этом Королева Луань — мы не знаем.

Три дракона

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

Нырнувший дракон, не действуй. Падший демон в смерти… Хлынувший огонь. Улови. Укуси. Укусись. Укуси. Как прекрасно!.. Как хорошо! А почему вкус крови во рту такой резкий?

Теперь второй дракон… Запах горящих волос… Я больше не могу. Почему так больно? Укуси меня. Укуси. Укуси… Больно-больно… Как же больно…

Ещё один дракон… Укус… Укус… А-А-А-А-А-А! А-А-А-А-А! У-у-у-у-у!!! У-у-у-у-у!!! Больно-больно… Не могу больше.

А почему я думаю только об этом? Почему? Отчего?!. *текст на китайском* Не могу больше. Укуси меня. Укуси… Укус… А-А-А-А-А-А-А-А! А-А-А-А-А-А-А-А! У-у-у-у-у! У-у-у-у-у!!! Больно-больно…

Что такое боль?! Как холодно… Откуда идёт этот холод?! Что это за шум?! Почему так темно? Что случилось? У-у-у-у-у-у!!! У-у-у-у-у!!! У-у-у-у!!! У-у-у-у!!! По-китайски — «Прочти это». Подходит!

Эта загадка на китайском же и решается. Многие ставили себе и профессиональные задачи по этому вопросу, создавая в воображении предмет или ситуацию, в которую они хотели бы погрузиться, и решая их. Многие даже очень значительные решения лежали на поверхности. Кто-то закрывал глаза и подсознательно подводил «презентацию» к решению. Пример решения, иллюстрируемого ниже, применим даже к взрослой ситуации.

Что случилось? Меня изнасиловали двое. Один хотел выпороть, а другой отрезал яйца. Потом они оба меня удавили. Я не помню. Как это случилось? Я их видел в кино. Надо понять, как из этого выйти. Я их видел в кино. Надо понять, как из этого выйти. Я их видел в кино. Нет, я их не видел. Надо понять, как из этого выйти. В каком фильме? В «Terms and Terms»? Надо понять, в каком фильме. Нет, это другой фильм. Надо понять, в каком фильме. А чего ты сам не понял?

Чего тебе не хватает, чтоб понять? Чего тебе не хватает, чтоб понять? Чего тебе не хватает, чтоб понять? Чего тебе не хватает, чтоб понять? Чего тебе не хватает, чтоб понять? Чего тебе не хватает, чтоб понять? Чего тебе не хватает, чтоб понять? Чего тебе не хватает, чтоб понять? Чего тебе не хватает, чтоб понять? Чего тебе не хватает, чтоб понять? Чего тебе не хватает, чтоб понять?

Автобус идёт до конечной

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

«Динамическим принципом существования является «Выживай!». Тут бы дёрнуть за рычажок, и весь мир крутанётся вокруг тебя. Но почему тогда не действовать в точности наоборот? Почему убивать людей нельзя, а мир жить заставляет? Зачем надо с этим бороться? Для того чтобы добраться до цели и достичь её? Вряд ли… Многие люди, с которыми я встречался, говорили, что здесь, на земле, весь секрет, объясняли мне, почему в мире столько горя, страха и проблем. И они говорили, что гораздо эффективнее научиться ловить момент настоящего. Их аргументы были убедительны. Я их тоже слушал. Может быть, я с ними не согласен. И, может быть, мне удастся ещё себя убедить. Мне скоро тридцать, и, может быть, это мои последние слова в этой жизни. Я надеюсь, что именно они будут последними в жизни. Если же я неправ, надеюсь, что мне удастся исправить эту ошибку, используя свой опыт. Теперь-то я знаю, в чем она заключается. Я теперь уже ничему не удивлюсь. В этом суть жизни. В этом её вечное существование. Смерть — это не поражение. Она просто новая дверь, за которой тебя ждёт жизнь. Думаю, что она существует уже тысячу лет. Ха-ха-ха, ха-ха-ха. Да, так будет точно. Она действительно существует. В этом разница. Умереть и попасть в рай — это две совершенно разные вещи. Разве есть большая разница? Нет. Я в это верю. Прощай, конец. Похоже, что я снова запутался. Ха-ха-ха, ха-ха-ха…»

Последняя фраза, не дав отбоя, сразу оборвалась. Значит, мы действительно успели поговорить. Неужели кто-то из нас и вправду сумеет дожить до ста лет? Во всяком случае, это намного интереснее. Но умирать всё равно не хочется. На моём столе лежит тетрадь. В ней записи, сделанные мелким почерком. Потом я сожгу тетрадь и не забуду их — если доживу. Ведь иногда и сам себе кажешься живым, пока стоишь на стене, и смотришь на море, и пьёшь шампанское. Странно, что я ни разу не думал об этом раньше, а ведь именно это так интересует людей в наше время. Особенно врачей. Зачем мы учим их лекарствам? У каждого свой план — остаться живым или умереть. Все мы боремся за его осуществление. Но мы делаем это по разным причинам, а смерти наши — по одной. А вот и они, родимые, приехали. Здравствуйте, добрый день. Ух ты, уже совсем рассвело. И я узнаю их. Вот умер в молодости майор Корнеев, строевой офицер. Он хотел умереть в бою, но так и не смог. Так, значит, в самом начале жизни всё самое лучшее — это смерть?

Ну ладно, хватит философствовать. Вот там, на белом пятне, лежит мой сын. Да, умерли все, кроме меня. Остался я один. И надо мной постоянно носятся смерти. Так мы строим нашу жизнь. А потом всё остальное. Это смерть всегда возле, она стережёт мой сон. Сны — это картинки жизни, переданные ей снами. Или, точнее сказать, их остаточный след. Но в них нет ничего главного — они просто сигналы, посылаемые смертью. И наша жизнь — просто огромное стадо ночных теней, жующих и спящих во сне. И одна из этих теней — я сам. Смерть — это мой внутренний сторож. Он постоянно следит за тем, чтобы я, проснувшись утром, не изменил своей траектории. «Не обманывай меня. Вернись домой», — говорят сны. И когда смерть приходит за мной, меня уже нет. А потом она всегда уходит туда, откуда пришла. Там они обретают покой.

Смерть — это просто дверь, через которую мы все выходим. Мы все выходим оттуда, все. И потом каждый из нас садится в один и тот же автобус. Все когда-нибудь садятся в этот автобус. Но для всех они разные. Все мы едем в одно и то же место. И никто не знает, кто выйдет на конечной остановке, а кто нет. Но это не имеет никакого значения. Никто никогда не выходил в своём автобусе. Никто никогда не видел себя со стороны. Никто никогда не знал, что он — это он. Никто никогда не знает, что он — это он. И для всех мы — одно и то же. Мы все просто одна и та же тень. Мы все выходим из одного и того же автобуса. А потом каждый из нас садится в тот же автобус, в который садится каждый из нас. Это значит, что тот, кто раньше сидел в этом автобусе, уже не просто пассажир. А тот, кто раньше садился в этот автобус, уже больше не просто пассажир.

Мы все — просто одна и та же тень. Мы — все. Просто слова. Мы — одна и та же тень. Мы тени. Мы тени. Мы тени. Тень. И в этом нет смысла. Мы все — просто тени. Это просто слова. А это значит, что мы тени. Просто слова. Все слова. Все тени. Это просто слова. А это значит, что мы тени. Не было никакой свадьбы. Ничего не было. А была одна тень. Не было свадеб. И не было жизни. И не было смерти. И не было жизни. Просто одна тень. Не было смерти. И не было жизни. Просто одна тень. Не было жизни. Просто одна тень. Не было ничего. Просто одна тень. Это просто слова. А это значит, что мы тени. Так было всегда. Так было до тех пор, пока автобус не остановился.

Но вот мы уже пришли. Мы тени. И мы пришли. Автобус. Снаружи. А мы внутри. Снаружи. И снаружи. Снаружи. Но внутри. Снаружи. Снаружи. Снаружи. Снаружи. Снаружи. А автобус снаружи. Снаружи. Снаружи. Снаружи. Но — автобуса. А мы внутри. Снаружи. Снаружи. Снаружи.

Страдания Ясухиры

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

Когда впервые раскрылись Небо и Земля, имена богов, явившихся в Такама-но хара — Равнине Высокого Неба, были: Амэ-но-минака-нуси-но ками — Бог-Правитель Священного Центра Небес; за ним Така-ми-мусуби-но ками — Бог Высокого Священного Творения; за ним Камимусуби-но ками — Бог Божественного Творения. Эти три бога явились каждый сам по себе и не дали себя увидеть. Они существовали только в воображении, и этот сон приснился во сне божественной деве Ясухира. В этом сне боги на миг вернулись в мир людей, чтобы обратиться к ней с речью.

Всё это было очень похоже на пересказ древнего буддийского сочинения, и дева Ясухира ясно поняла, что боги говорят от своего имени. Но она не знала языка, на котором они говорят. Тогда один из богов спустился на Землю и стал учить её. Ясухира переводила его речь на язык, понятный обитателям Такама-но хара, и божества говорили с ней от своего имени.

Вскоре боги дали понять, что им пора вернуться на Небо, и дева Ясухира опять стала ждать их на Земле. Но они не появлялись, и прошло много времени. По воле богов на Небо продолжали возвращаться души, но Небесный Город оставался безжизненным. Уже не осталось ни души, которая знала бы божественные языки. Только одна Ясухира понимала все речи богов. И она была очень горда.

И тут на Земле появился Его Величество Оно. Ясухира узнала Его Величество сразу, даже не видя, потому что Оно давно уже предупреждало о Своём появлении. Когда Оно сошло с небес, Его конь, Гунсуй, заржал и словно пропел:

— О Оно! О Оно! Сшитое из счастья и радости!

То же самое повторил конь, когда Оно спешилось. Наконец Оно спрыгнуло на землю, и Ясухира затрепетала от восторга.

— Здравствуй, прекрасная дева, — сказало Оно, — благодарю тебя за то, что ты дождалась меня, а теперь расскажи мне, как тебе жилось в разлуке со мной.

— О Господин, — ответила Ясухира, — у меня всё хорошо, не надо обо мне ни говорить, ни думать, я очень счастлива!

Но Оно нежно приложило руку к её щеке и вдруг выхватило меч. Ясухира даже не успела заметить, откуда у Него меч. Оно взмахнуло им и нанесло ей три страшных удара. Через несколько дней Ясухира упала замертво и больше никогда не смогла подняться. Её тело было изрублено в куски, а на земле лежали черепки блюд и чашек, символизировавшие её горести.

Тот, кто читал эту историю, прекрасно знает, что на самом деле случилось. Об этом свидетельствует сияющий у входа в Храм Хризантем Будда Шакьямуни (когда Он хотел воспользоваться дарованным Ему учением, то выпустил его при большом стечении людей). И если вы сейчас погружаетесь в мысли о Будде, глядя на Его совершенную позу, вы совершенно ясно понимаете, что страдания Ясухиры, её гибель и воскрешение были неотделимы друг от друга.

Ариэль

Глава 1

Была на свете девушка. Звали её Ариэль. У неё был дар — она умела хорошо рисовать. Даже некоторые работы на выставки брали. У неё вся квартира была обвешана её картинами и рисунками. Лучше всего получались натюрморты, но могла портреты людей, а могла просто из своей фантазии, у неё очень хорошо получалось.

Людям почти всем нравились, но были которые восхищались, но втайне завидовали, что они не могут так рисовать. Особенно туда часто приходила одна старуха, она была злая и завистливая, а глаза злючие. Заходила часто в галереи, где выставлялась Ариэль. И прятала свои злые глаза. И говорила ей:

— Ах как ты красиво рисуешь. Мне бы так.

А в мыслях была скрытная зависть.

Ариэль ей мило улыбалось и отвечала:

— Рада что вам нравится мои работы.

Но не понимала, что эта за старуха. И для чего она приходит на выставки.

Старуха думала:

«Что мне такое дать выпить, чтобы забрать себе дар? Какое зелье приготовить. Может, в гости пригласить?»

Эта женщина была злой колдуньей. Она знала все заклятия. И думала:

«Может, и правда Ариэль к себе домой позвать на чай и подлить зелье».

Она знала, что есть такое растение, которое обернёт чайкой, а она заберёт себе дар красиво рисовать.

Глава 2

Так и случилось. Ариэль была на одной из выставок. И туда явилась старуха. Она тщательно выискивала, когда будет полнолуние. И притворилась доброй. Она умела эта скрывать. И сказала:

— Ариэль хочешь ко мне в гости приходи. Чай на травах попьём.

Ариэль была настолько наивной, что не замечала, какие бывают коварные люди. А ещё её внешность насколько завораживала. Её рыжие волосы и голубые глаза. Ей часто завидовали, что такая красивая девушка, и так здорово рисует. Ариэль особенно не понимала, какой хитрый и подлый человек стоит перед ней, что, улыбаясь, ответила:

— Да с удовольствием приду к вам и чаю попью.

Старуха обрадовалась и произнесла:

— Приходи ко мне завтра.

И ушла. Когда шла думала:

«Как раз завтра полнолуние. Всё колдовство работает в эти дни, и как раз Ариэль обернётся чайкой, а я заберу дар рисовать и обворожительную внешность».

Глава 3

Ариэль пришла в гости к старухе. Женщина за день изготовила зелье. Она в чай подсыпала растение, от которого девушка станет чайкой.

Девушка в гостях улыбалась. За окном был вечер. На улице луна огромная свисала, как раз для старухи было, чтобы Ариэль стала чайкой. Потому что колдуньи любят полнолуние. Они специально делают обряды. Как раз женщина ждала часа, когда будет на небе полная луна.

Женщина накрыла стол. Поставила чайник и две чашки. Пока Ариэль отошла помыть руки, колдунья подлила зелье в кружку.

Ариэль села на стул.

Старуха сказала:

— Давай попьём чай.

Ариэль ответила:

— Благодарю за приглашение.

И выпила, и тут же обернулась чайкой. И теперь она чайка. Может, на всю жизнь.

Ариэль даже предположить не могла, что в этом напитке есть отрава. Что старуха могла под маской доброй женщины скрывать хитрость и обман.

Теперь Ариэль летала. И никак не могла понять, как так, что она чайка на всю жизнь.

Глава 4

Теперь Ариэль летала. Искала, кто сможет снять с неё проклятие. Сама она очень страдала, что из-за своей доверчивости лишилась человеческого облика. Не надо было верить этой старухе. Думала:

«Да как же мне снова обернутся человеком? Уже всех волшебников облетела. Зачем ходила к этой женщине пить чай?! Нельзя было к ней идти в гости».

Когда-то Ариэль в прошлом была девушкой и красиво рисовала. А колдунья украла её дар и её внешность. Сейчас чайка, даже, может, навсегда.

Прилетала к одному волшебнику. К нему Ариэль обращалась и рассказывала, что выпила чай и стала чайкой. Что ей старуха добавила зелье. Он пытался помочь, давал отвары, травы заговоренные, но ничего не помогало. Единственное — у него много было книг. И сказал:

— Колдунья подсыпала тебе зелье на полнолуние. Знаю, как помочь, надо встретить одного мужчину. Его знаю тоже, он благодаря этой старухе стал чайкой. И теперь стал птицей навсегда. И когда вы встретитесь, и когда он поцелует тебя, все проклятия и заклятия пройдут. Ищи его сердцем. Зовут его Герис. Когда он поцелует, вы вдвоём обернётесь ангелами. И у вас появятся крылья. Вы уже не будете людьми. И главное, чтобы это было полнолуние.

Ариэль ответила:

— Здорово, мы не будем больше людьми, а будем ангелами. И обретём новые тела.

Волшебник продолжил:

— Да так и будет.

Глава 5

Прошло пять лет. Ариэль искала Гериса, про которого рассказывал волшебник. Что встретит его, он её поцелует, и она обернётся человеком.

Думала:

«Он же, как и я, от заклятия обернулся чайкой. Надо же, похожая судьба».

Ариэль ходила волшебнику в гости много раз. И в один день он рассказал, почему старуха захотела обернуть его чайкой. Всё просто, она ему не понравилось. Она в него влюбилась. И предлагала к ней в гости, а Герис не захотел. У него был красивый сад с яблонями. И она его сад облила заклятием. И когда яблоки созрели, он скушал один плод и обернулся чайкой. Эту колдунью он невзлюбил сразу. Почувствовал к ней отвращение.

И вот прошло время, как Ариэль искала Гериса. Вот и случилось полнолуние, как предсказывал волшебник. И перед ней сидела чайка. Как выяснилось, это он и был. Как выяснили, они были земляками. Из Тоурина, и когда-то общались. Даже Герис бывал на выставках Ариэли. Как узнали, они были родственными душами.

И Ариэль сказала:

— Мне один волшебник сказал. Если ты меня поцелуешь, мы станем ангелами.

На что Герис ответил:

— Да, милая, мне этот волшебник тоже сказал. Если встречу тебя и поцелую — станем ангелами. Обретём новые тела. Я тебя тоже знаю, ты у меня в садах бывала. Яблоки ела. Ты просто не помнишь».

И Герис чмокнул в щёчку Ариэль. И они стали ангелами. Девушка была с тёмными волосами и белыми крыльями, а мужчина тоже с длинными чёрными волосами и большими белоснежными крыльями.

«Знаки Господа»

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

«Древние были, есть и будут. До рождения человека пришли Они с темных звёзд, незримые и внушающие отвращение, спустились они на первозданную землю. Когда же они воплотились, то создали из себя эти дикие земли и населили их людьми. Они-то и создали всё живое на земле. В наших руках — сама жизнь…».

Слова были написаны древними иероглифами. А ниже, под свитком, было вколото в кожу глиняное изваяние богини. И всё это было вырезано на таком архаичном материале, что могло существовать только в затерянной в джунглях индийской деревушке, в эпоху, когда глина только начинала готовиться к будущему применению. Это очень заинтересовало Даярама. Он тщательно изучил глиняную фигурку. Но нигде не нашёл трещин или вмятин, которые могли бы объяснить назначение подобных предметов. Тогда художник принёс ему целый набор скребков и обломков. Рисунки вокруг статуэтки и надпись на глине были сделаны много столетий назад. Каждый фрагмент фигурок говорил о силе и могуществе древних мастеров. Ни Даярам, ни фотограф не могли объяснить происхождения этих предметов. Но все они казались чем-то похожими.

Тогда художник начал вырезать подобные фигурки, складывая их в витрине. Они делали это всю осень и зиму. На их сторонах художник рисовал тот же символ, только с другой стороны, и добавил в витрину кусок пластилина. Из тех же пластилиновых фигурок мастер вырезал десятки статуэток и сотни глиняных миниатюр. Иногда Даяраму начинало казаться, что статуэтки так же, как и оставленная в витрине фигурка, появились из древней легенды или какого-то другого древнего источника. Но в комнате художника их было несколько сотен, и все, несомненно, принадлежали одному мастеру.

Никто в Каире не знал о существовании галереи. Только после окончания туристического сезона о ней стало известно директору Лувра. Он долго обсуждал этот вопрос с Даярамом. В конце концов, художник согласился. Но он не предполагал, что открытие будет таким быстрым и шумным. Директор заставил его пройти через унизительную процедуру обряда инициации. Даярам всю жизнь помнил этот момент, хотя никто из кхмерских учеников не называл его просто художником, а называли только «Сам». Он был тронут вниманием и уважением к себе. Но почему-то захотел одного: покинуть страну и уехать в своё родное Ош.

А потом всё стало на свои места. Вскоре из Франции приехал знаменитый фотограф, работавший в этом же жанре. Он описал всё, что видел и слышал в квартире Даярама. Когда привезённые фотографии были расшифрованы, разгорелся скандал. Фотограф настаивал на снятии на плёнку всего происходящего. Фотограф настаивал на монтаже фильма, рассчитанного на широкий показ. Даярам отказался от участия в этом историческом эксперименте и выбрал путь на родину. Он увёз с собой все многочисленные картины, наброски, рисунки и письма, дававшие ему жизнь. Многие не находили применения. Но потом кто-то вспомнил про его перевод стихов Матфея и Марка, который вышел в Париже в 1966 году. «Вот это настоящие произведения, а не эти дешёвые иллюстрированные опусы», — решили в Москве.

У Даярама было достаточно средств, чтобы уехать в Ош и полностью посвятить себя искусству. Но перед этим он решил продать свою квартиру. Ему срочно нужны были деньги на съём помещения. Потом на эту квартиру стали предлагать с других квартир большие суммы. Но все они, как на грех, оказывались заняты. А потом началась Перестройка. Жить стало негде. «Чёртов артист», — ругались некоторые. Но Даярам построил себе новую студию неподалёку. Там же он продал все картины, оставшиеся от его прежних мастеров. У него осталось очень немного денег. Но это не испугало его, а наоборот, вдохновило. Даярам приехал на берег моря, повесил над ним огромный красный фонарь и несколько раз в день выходил на песок, чтобы сфотографироваться на фоне восходящего солнца.

Так прошло несколько лет. Работы было много. Денег тоже. Зато жизнь была простая, спокойная и счастливая, и никто уже не напоминал о его прошлом. Ему оставалось совсем немного: написать и издать эту маленькую книжечку, чтобы избавиться от воспоминаний. Но он решил не спешить. Пусть лучше о нём вспоминают ещё несколько лет. Или ещё несколько десятилетий. Можно, конечно, издать её как воспоминания самой Айши, — на это нужны деньги, которых у него нет. Это будет всего лишь рекламный трюк. Ему ничего не нужно. Его душа спокойна. И чиста. Однако он чувствовал, что готов к худшему. Поэтому он решил прочитать свой последний рассказ и потом уже закончить. Книгу опубликовали в прошлом году, и Даярам решил не откладывать дела в долгий ящик. Ему не терпелось узнать, что с ним случилось на самом деле.

Он поехал в мечеть. Молодой и красивый мулла проводил его в подготовленную комнату, показал его место, книги и маленькую чернильницу и исчез. Через несколько минут мулла вернулся. Он нёс в руках маленький свёрток. Даярам развернул его и увидел странную книгу. Это было не то переводное сочинение, которое он заказал раньше. Это был обширный труд некоего султана Мансура о смысле мироздания. Даярам посмотрел название. Мансур жил в XI веке. Книга называлась «Знаки Господа». Книга сразу же показалась ему ужасной. Он понимал, что ведёт себя глупо и недостойно истинной любви к Аллаху, и всё-таки раскрыл книгу наудачу и стал читать. Он почувствовал некоторое разочарование и отвращение, как только дошёл до описания ритуала мистерии. Почти на каждой странице он находил неприятные и непристойные иллюстрации. Прочитав несколько страниц, Даярам бросил книгу на пол. Некоторое время он сидел неподвижно, вспоминая пережитый ужас. Потом встал, погасил свет и вернулся в кабинет. Там он сел перед окном и долго глядел на усыпанную звёздами ночную мглу. Потом поднял голову, посмотрел на запертую дверь и долго смотрел на потолок, как бы ожидая, что в его, человека тонкого и мистического, душу опустится волшебный свет, который разгонит темноту, прогонит кошмар, облегчит страдания и подтвердит силу его чувств… Но никакого света не пришло. Тогда он отошёл от окна и лёг на диван, а когда стал засыпать, мысли, ускользая от его воли, снова и снова возвращались к рассказу.

Утром Даярам встал рано, с улыбкой и счастливой усталостью на сердце. Он налил себе чаю и сел у окна, глядя, как две маленькие медузы, словно в молитве, протягивают друг другу свои тонкие руки. Он думал о прошлом, о своей работе и будущем. Потом раздался осторожный стук в дверь. Это был доктор. Даярам встал навстречу старому другу. Они обнялись и расцеловались. Лицо доктора было грустным и озабоченным. Он сел на диван и с минуту глядел на своего друга. Потом спросил:

— Ну, Даярам, как идут дела?

Даярам улыбнулся и кивнул на чай, который стоял на столике. Доктор с минуту колебался, но взял стакан и одним глотком выпил чай.

— Ну, ты все понял?

— Чего тут понимать, понятно. Только у меня такое ощущение, что тебе надо полежать ещё немного.

Доктор долго молчал. Потом кивнул, вынул из кармана коробку спичек и вынул из неё длинную коричневую сигарету.

— Это когда ты это сжёг? То самое, что у тебя во рту было?

Даярам улыбнулся, но промолчал.

— Давно надо было сжечь. Но я не решился…

Доктор курил молча, выпуская кольца дыма. Наконец он спрятал сигарету и откинулся на спинку дивана.

— Расскажи что-нибудь про своего святого, — предложил он.

Даярам сел напротив. Когда он рассказывал о своём учителе, доктор задумчиво кивал головой. Даярам рассказывал про свою пещеру, про каменную плиту, камень, на котором они сидели, когда в пещеру заглянул олень, про свой дневник, про свой портрет на стене, на котором он был изображён в полный рост, и особенно про своё видение в детстве — как он, ничего не понимая, бродит по чужим полям и рощам, ищет людей и давно уже потерял всякое представление о времени. Наконец, он кончил и понял, что доктор уже ничего не говорит, а только слушает. Они долго молчали. Потом доктор встал.

— Ну что же, — сказал он. — Вижу, ты почувствовал, что должен заняться собой. А с этим делом мне помочь трудно.

Он положил на стол две золотые монеты и слегка улыбнулся. Даярам спрятал их в карман и тоже встал.

— Спасибо, — сказал он, — всё было очень интересно. Пойду к себе.

Доктор проводил его до двери.

— Завтра приходи, — сказал он. — Посмотрим, что удастся сделать. А сейчас извини, надо отдохнуть.

Даярам вышел, и в этот момент доктор вытащил из-под кровати пустую бутылку из-под портвейна. Он открыл её, налил из крана на столе немного жидкости, выпил, закрыл кран, взял со стола лампу и вышел в коридор. Даярам оглянулся, но доктор уже закрыл дверь. Даярам опустился на стул. Глаза у него щипало, по телу ползло что-то мокрое, и страшно хотелось спать. «Ничего страшного не произошло, — думал он, — совершенно не страшно, всё это в порядке вещей. Не всё коту масленица. Зачем обманывать себя? Ведь я не стал бы делать этого с каким-нибудь другим брахманом… Надо лечь спать, — сказал он себе. — Надо… Но как? Завтра ведь… Это будет нелёгкий день». Он и не представлял, насколько он будет трудным… Впрочем, неважно.

«Ложись спать, — сказал он себе. — В конце концов, что ты можешь сделать в Москве? Узнать что-нибудь о судьбе брата? Этого мало. Это опять те же самые разговоры… Но ведь это даже не разговор, это даже не письмо. Разве письма могут говорить? — Даярам усмехнулся. — Написать, что я молюсь за него? Не положено, конечно, но можно было бы и послать. От души. И в Россию бы отправили. Да, именно. Ведь нет страны, где не несли бы сейчас в храмы его фотографию. Не только это… Вся страна, наверное, не приняла бы, но главное — если б и приняли, не стали бы обвинять в национальных предрассудках».

Тут Даярам вспомнил — где-то в «Джаната», кажется, это было, мелькнули такие слова: «Москва метит даже своих сынов». Неожиданное открытие. Почему? Может, Москва — это меч Аллаха? Аллах метит своих сынов? Откуда такая уверенность? И разве можно метить сынов молитвой? Это меч брата. А если клинок выдернут из ножен? Почему этого не случилось, пока брат ещё жив? Чтобы спросить, есть ли загробная жизнь, нужно сначала воскреснуть. Конечно, ещё не сегодня. Но потом… Да… Потом можно будет спросить. Если ответа не будет, значит, это не загробная жизнь. Тогда что? А ничего. Всё просто. Человек — не эфиоп, как думают глупые европейцы, а белая обезьяна, у которой в глазах десять тысяч рогов. Если он не раскачивается во время сна, это говорит о внутреннем беспокойстве, вызванном всем тем, что наполняет его ум, и чем- то ещё. А то, что во время сна он выдаёт вслух, совершенно точно свидетельствует о внутреннем расстройстве. Во сне он думает не только о себе, но и о всей деревне, и других людях, и о внешнем мире, и о стране, и о других людях… Но это ещё не всё. Через десять тысяч рогов о внешнем мире знают только два человека — мулла и он сам. Но они не говорят ни с кем. Один слушает, а второй думает. Вот и всё, что знает о внешнем мире белый человек. Поэтому ни о каких загробных мирах не может быть и речи. Конечно, есть мистики. Но они не живут в деревне. А она всего в километре от деревни. А они живут рядом с ней. Если бы мулла жил в деревне, разве он не обратил бы на это внимания? А если он не знает о загробных мирах, то разве он не обращает внимания на других? Если все белые люди сходят с ума, а мулла говорит, что все белые люди не имеют ничего общего, то что это, как не инфернальная пропаганда? А если мулла считает, что все белые люди — мусульмане, то, конечно, никакой разницы нет. У муллы нет ничего общего с нами, раз он считает, что мы все поголовно мусульмане. Никакой разницы нет и между муллой и другими людьми. Главное — мулла думает. А другие думают о том, что он думает. А что думают другие люди, то мулла думает. Поэтому здесь и есть истинная деревня. А нет её нигде. Поэтому люди так ненавидят муллу. Они не считают, что это он придумал загробные миры, а сами придумали всё остальное. Поэтому они живут так же, как он. Просто они забыли, кто именно придумал загробные миры, и поэтому ненавидят муллу. Но у них нет на это никакой причины. Никакого муллы они не понимают. Это понимает только мулла, который здесь живёт».

*

Подумав, Сфинкс сказал:

— Ладно. Я верю в то, что есть загробные миры. Я уже устал от всех этих учений. Дай-ка я выберу, в чём ты прав, а в чём нет. Если я соглашусь с тобой, ты дашь мне черепаху? Только не какую-нибудь, а самую что ни на есть большую.

Тут Сфинкс, видимо, почувствовал что-то. Он махнул рукой и сказал:

— Ладно, ладно. Я не против. Только ты, ради Аллаха, убери её подальше. Чтоб я не видел.

Сфинкс вдруг стал очень грустным и вскоре затих. А когда пришёл мулла, он попросил его закопать черепаху.

Странная жизнь

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

— ПАЭЭ — это воплощение Дискордианского общества, о котором вы узнаете больше, но станете понимать меньше. И первое, о чём вы поймёте, это… — Бирманский Агент посмотрел на ЙЦУКЕНЕ, — что ваш друг, — сделал он быстрое движение рукой, — в полном одиночестве сидит сейчас напротив. Поэтому следует, надеюсь, говорить на всеобщем. Вы не возражаете? — спросил он у ЙЦУКЕНЕ.

ЙЦУКЕНЕ отрицательно покачал головой.

— Тогда я поясню своё замечание, — сказал Бирманский Агент. — Я хочу сказать, что здесь мы в полной безопасности. Всё это время каждый из присутствующих здесь был абсолютно уверен, что чувствует присутствие другого. Но если бы это было иначе, это не было бы тайной, не правда ли? Я думаю, что каждый из вас испытал бы волнение и радость, услышав подобную фразу из уст человека, который является членом нашего Дискордианского общества. А сейчас вы можете спросить себя, что происходит? Каковы доказательства моей искренности? Когда я говорю: «ЙЦУКЕНЕ», вы — это вы, и вы не можете отрицать, что это так. Вы даже не можете вообразить себе ни малейшей возможности в этом усомниться. И именно то, что вы испытываете, есть и выражение вашей совести.

А теперь что касается моих слов насчёт вашего друга. Здесь, в нашем обществе, я не могу быть «вами», не являясь «мной». Иными словами, когда бы я ни назвал ЙЦУКЕНЕ своим другом, это будет «я». А я не знаю, кто я. Могу только сказать, что, когда я сказал это, я сделал именно то, чего хотел. Возможно, я принадлежу вашему обществу на словах. А быть «мной» я не имею права, иначе я был бы шизофреником. Ну вот, конечно. Я сболтнул больше, чем надо. Но я верю, что, кроме меня, об этом никто не знает. А раз так, то зачем мне о чём-то рассказывать? Поэтому, ЙЦУКЕНЕ, я совершенно не имею причин для беспокойства.

С вашего позволения, я хотел бы вернуться к нашей беседе и к вопросам, которые у вас были на сегодня. Мы уже говорили, что это не настоящий вопрос. Настоящий вопрос — это ответ. На первый вопрос: что такое Изначальный Свет? — вы, конечно, так и не ответили. На второй: что такое Хранители? — опять-таки не ответили. Но главная проблема не в этом, и даже не в том, что вы можете на эти вопросы не ответить, а в том, что отвечать на них вам придётся самим. Так что вопрос, ответ на который вы не дали, имеет к нам отношение постольку, поскольку мы его задаём. А раз так, то давайте вернёмся к нашему маленькому прошлому. Что такое наша раса? Я имею в виду — как объект их научных и медицинских исследований? По-прежнему ли мы являемся объектом? Мне кажется, что речь идёт о чём-то гораздо большем, чем о наших исследованиях.

И опять я буду вынужден вернуться к вашему вопросу, который, на первый взгляд, звучит невинно. На самом деле, я имею в виду, что вы во многом пытаетесь копировать методы, применявшиеся по отношению к другим видам, и это, возможно, является самой большой вашей ошибкой. Дело в том, что копировать кого-то другого — всегда ошибка. Это просто означает, что человек копирует себя. Но поскольку мы, мы все — это мы, то попытки копировать нас слишком сложны, чтобы они вообще могли иметь место. Поэтому под копированием я понимаю лишь способы, с помощью которых мы можем, подобно психическим вирусам, мутировать, расти и меняться. Это не значит, что мы остаёмся тем же самым. Мы меняемся. Нас слишком много, чтобы копировать кого-то ещё. Мы не принадлежим ни к какой расе, мы не принадлежим ни к какому миру — только к одной культуре, которая знает это, именно к этой. И она говорит: «Я не хочу делать это! Я не хочу больше этого делать!» Но почему? Потому что не только этот человек, но и его родственники — или, если быть более точным, предки — не смогли это сделать. Поэтому ум, который заботится о будущем, стар и серьёзен, а это означает, что он разбирается в прошлом, чтобы понять, куда может двигаться это прошлое и куда могут развиваться сами события. Это древний, спокойный ум, который не делает никакой серьёзной глупости, и поэтому он — это я. И когда происходит такая вещь, как я, вы говорите, что это ум чего-то другого? Я так не думаю. Когда вы говорите, что это ум чего-то другого, вы упускаете из виду свою собственную природу. Когда вы говорите, что это ум ума чего-то другого, вы упускаете из виду и свою собственную природу тоже. Это и есть вы. Как бы вы ни называли это, вы просто видите свой ум. Но как бы вы ни называли это, это не может быть вами. И каким бы языком вы ни называли это, вы просто говорите про себя, про этот свой ум, а это не вы. Даже если вы говорите: «Я — это я», — это тоже не вы. Это ваша собственная ограниченность. Это ваш ум. И если есть препятствие, которое он может пройти, то это не препятствие, а препятствие саморефлексии. Есть проблема, есть вы, и есть ум, которого проблема затрагивает. И если у этого ума проблема, вы должны действовать на основе своей собственной ограниченности. И это ваше единственное отличие от природы вещей.

Сказание о Коринкуте и Икшваку

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

Ехови, Создатель, сказал:

— Я овеваю землю своим дыханием, и является человек и спрашивает: «Кто я такой и каково моё предназначение?» И я дарую ему моё лоно и наполняю его дарами, чтобы он превзошёл всё, что только может быть в сотворённом мной мире. И потом я велел ему следовать в мою землю, и он спустился к народу Корикута, и когда тот узнал его, то громко приветствовал его, и начались жертвоприношения. А когда он вступил в ту землю и поселился в пещере, с ним стали происходить чудеса и знамения, ибо тут было много мастеров, умеющих управлять человеческими телами, но немногие имели способности к созерцанию. И они стали с великой охотой приходить к нему, ибо видели его многочисленное и весьма чистое сердце, и прониклись уважением к его духу и качествам, и начали со всей возможной преданностью служить ему.

Так продолжалось несколько лет. И Корикут полюбил Ехови и стал у него завсегдатаем. И было в царстве его два человека, которых Корикут постоянно наставлял, чтобы они стали его друзьями. Первым был Рама, сын царя. Он обладал многими познаниями и был мудрым и учёным. Корикут часто приглашал его к себе и беседовал с ним о предметах возвышенных. Вторым человеком был Икшваку, сын кшатрия, конного воина. Он был одним из самых блестящих во всём войске, ибо умел выезжать на охоту и участвовать в боях и отличался огромным ростом. И каждый день Корикут проходил с ним все четыре стороны света, посвящая его в тайны подвижничества. Он часто говорил ему о духе. И вскоре Икшваку понял, что Корикут обладает истинной мудростью. Это укрепило его в намерении стать его другом, и он полюбил его ещё сильнее.

И вот, в один из дней, Корикут сделал знак Икшваку, и тот вошёл к нему в спальню. Корикут обнял его, прижался к нему и сказал:

— О Икшваку, я наделил тебя всеми сокровищами мира, дал тебе силу повергать в прах врагов, даровал власть над пятью областями мира и приготовил для тебя царства, где обитают живые существа. Теперь я хочу, чтобы ты как друг свёл меня с одним человеком. Но этот человек далеко отсюда. Он скрывается от меня и никогда не будет со мною встречаться.

И тут его охватила грусть, он спросил:

— Кто же он? Как его зовут?

И Икшваку ответил:

— Это ты сам. Я уже знаю, кто ты. А сейчас запомни, что, когда ты отправишься к нему, чтобы поговорить с ним о чём-нибудь, ты должен быть в полном здравии. Иначе он не согласится встретиться с тобой.

И Корикут рассказал ему, как найти того, к кому он хочет пойти. Икшваку кивнул.

— Но скажи, мой господин, ты уверен, что тот, к кому ты пойдёшь, захочет встретиться с тобой? Я думал, что в большей степени он захочет вступить с тобой в поединок, да?

И Корикут сказал:

— Нет, мой друг. Он больше не будет сражаться. Теперь он будет жить с тобой в мире.

И Икшваку на прощание сказал:

— Обещаю тебе, что, когда ты встретишься с ним, он будет самым счастливым из живущих на земле.

И Корикут ушёл.

Икшваку вернулся в своё поместье и стал жить там, наслаждаясь жизнью. Но он не забыл слов, сказанных ему Корикутом. С тех пор он проводил в одиночестве всё время, проводил каждый день по нескольку часов, заставляя себя, чтоб не бояться неведомого, погрузиться в забытьё. Его стали одолевать тревожные мысли, а мысли об Икшваку, наоборот, приносили ему некоторое облегчение. И вот, когда он погружался в дремоту, ему казалось, что он видит Икшваку. И он говорил:

— Икшваку, я не могу уснуть, Икшваку.

А Икшваку отвечал:

— Я здесь, мой друг.

И Корикут снова спрашивал:

— Икшваку, кто ты? Скажи мне, кто ты?

И Икшваку говорил:

— Я — ты.

И они продолжали беседу.

— А разве ты не Икшваку? — спрашивал Корикут.

А Икшваку отвечал:

— Я — это ты.

И Корикут опять спрашивал:

— А кто я?

И Икшваку отвечал:

— Ты — это я.

Корикут же говорил себе:

— Я больше не могу, не могу! Как же я тогда смогу заснуть!

И он просыпался. И так продолжалось очень долго. Постепенно его уста потеряли способность произносить слова, мысли стали рассеиваться, и он почувствовал, что уже находится в другом мире. И не мог понять, в какой именно стране, в которой он живёт, он находится.

Однажды он проснулся и стал вспоминать своё последнее видение, и оно стало постепенно стираться. И тогда он вспомнил о слугах Икшваку, и его тело вспомнило свой домашний наряд. «Наверно, Икшваку оставил меня одного», — подумал он и снова провалился в сон.

На другой день он стал вспоминать своё последнее видение. И оно стало постепенно стираться. И тогда он вспомнил о слугах Икшваку. И его тело вспомнило свой домашний наряд. «Наверно, Икшваку оставил меня одного», — подумал он и снова провалился в сон.

На третий день он стал вспоминать своё последнее видение. И оно стало постепенно стираться. И тогда он вспомнил о слугах Икшваку. И его тело вспомнило свой домашний наряд. «Наверно, Икшваку оставил меня одного», — подумал он и опять провалился в сон.

На четвёртый день он стал вспоминать своё последнее видение. И оно стало постепенно стираться. И тогда он вспомнил о слугах Икшваку. И его тело вспомнило свой домашний наряд. «Наверно, Икшваку оставил меня одного», — подумал он и опять провалился в сон.

На пятый день он стал вспоминать своё последнее видение. И оно стало постепенно стираться. И тогда он вспомнил о слугах Икшваку. И его тело вспомнило свой домашний наряд. «Наверно, Икшваку оставил меня одного», — подумал он и опять провалился в сон.

На шестой день он стал вспоминать своё последнее видение. И оно стало постепенно стираться. И тогда он вспомнил о своих слугах.

На седьмой день он стал вспоминать своё последнее видение. И оно стало постепенно стираться. И тогда он вспомнил о слугах Икшваку.

На восьмой день он стал вспоминать своё последнее видение. И оно стало постепенно стираться. И тогда он вспомнил о слугах Икшваку.

На девятый день он вспомнил о слугах Икшваку.

На десятый день он вспомнил о слугах Икшваку.

И на одиннадцатый день он вспомнил о слугах Икшваку.

На двенадцатый день он вспомнил о слугах Икшваку.

На тринадцатый день он вспомнил о слугах Икшваку.

На четырнадцатый день он вспомнил о слугах Икшваку.

На пятнадцатый день он вспомнил о слугах Икшваку.

На шестнадцатый день он вспомнил о слугах Икшваку.

На семнадцатый день он вспомнил о слугах Икшваку.

На восемнадцатый день он вспомнил о слугах Икшваку.

На девятнадцатый день он вспомнил о слугах Икшваку.

На десятнадцатый день он вспомнил о слугах Икшваку…

Дигамбара и Великие Монги

В соавторстве с нейросетью Порфирьевич (https://porfirevich.ru)

«Эру Единственный, кого в Арду называли Илуватар, был всегда. Его армия, славившаяся своим техническим совершенством, была хорошо оснащена — но, к сожалению, имела странную слабость к развлечениям. Почти все его войны вели к мести и смерти, а в ритуалах Единственного, которые, как верили, Эру наблюдал в темноте, чувствовалась постоянная тоска по утерянному раю… до тех пор, пока не случилось так, что Великий Враг окончательно понял, что он уже ничему не служит, — и тогда он создал всё то, что люди называют жизнью. В этом была воля Единственного — но всё равно это казалось жутким кощунством. Люди поняли это лишь тогда, когда Единственного не стало. Многих это сильно шокировало — ведь в распоряжении Великого Врага был целый мир.

Среди немногих, считавших, что его смерть не была чудовищным злодеянием, был Ульмо. В одиночку ему ничего не стоило бы уничтожить и всю эту гигантскую армию. И всё же он не нападал. Вместо этого он сотворил мир, в котором живёт, — настоящий небольшой живой мир, похожий на человеческий. Но наш мир не чета прежним. Не просто напоминает, но есть копия всех других миров. Миров, в которых жил сам Великий Враг. Их всего два: наш и мир Эльдамира. Жизнь и смерть. Мир Эльдамира — это его улей, мир, который построил он сам, который есть его особняк, который он держит в руках. А на самом деле этот улей и все эти миры находятся совсем в другом месте…

Так вот, братья и сёстры, этот улей — не более чем система зеркал, перенесённых в прошлое. В них отражается всё, что делал Великий Враг. Каждое зеркало — это часть огромной библиотеки, целиком, от начала до конца, созданной им. И наши зеркала отражают в себя всё, что он создал. Пока мы смотрим на Великого Врага, перед нами предстаёт само Время. А его мир — как бы наш дом, жилище, где живёт Великий Враг. В том месте, где живёт Враг, время тоже течёт, и движется, и меняется. Оно никогда не стоит на месте, и время никогда не возвращается. Вечное настоящее времени никогда не знает ни прошлого, ни будущего. Время невозможно остановить и удержать. Если тебе случится там побывать, ты поймёшь, что это такое. Но там нет времени, там только мир, мир без времени и… без памяти. Это огромный сад памяти. Нет ни пространства, ни времени, ни прошлого, ни будущего, ни меня, ни кого-то другого… там всё давно испарилось и сменилось ничем.

Пространство, которое кажется нам землёй, в действительности не существует. Пространство — это бесконечность, а наше настоящее и будущее, само время и всё остальное там не имеет места, потому что всё там исчезает и сменяется ничем. Это царство вечного Настоящего. Это чисто теоретический вопрос. Всё, о чём я здесь говорю, пока ещё относится к действительности. А что такое сама эта действительность? В нашем человеческом мире нет никакого Настоящего. Мы живём только нашими мыслями и нашим воображением. Поэтому ни настоящего, ни прошлого, ни будущего не существует. Реальность и есть пустота. Пустота — это и есть настоящее и будущее. А что такое пустота? Это отсутствие вещей. Пустота — это и есть лишённый всего ум. Ум — это то, что движется. Пустота есть пустота. Пустота и есть я. Всё остальное — просто не существует. Это всё, о чём я говорю. Это настоящее, которое растворяется и исчезает в пустоте, которая и есть я. Я есть то, чем я являюсь. Я есть именно то, чем я являюсь».

Дигамбара, который в эту минуту говорил, даже и не подозревал, что всё то, о чём он только что говорил, на самом деле бессмысленно. Но поскольку это было учение Будды, которое понимал только он сам, это учение показалось слушателям очень интересным и произвело на них сильное впечатление. Когда Дигамбара окончил говорить, возникла долгая пауза. Многие удивлялись. А потом все пали на колени и стали петь мантры. Ошеломлённый этим Дигамбара не знал, что делать. «Что за чудеса?» — думал он. Но, хотя всё было непонятно, некоторые вещи его всё-таки удивляли. Например, то, что тело Будды и Санкхара появились одновременно и в одно и то же время, было вполне естественно. То, что в группе его всё время сопровождал Читта Махарадж, было вообще невероятно. Поразительным было то, что вокруг Дигамбары в таком огромном количестве стали появляться различные животные — звери, птицы, насекомые, а в небе, прямо над ним, появилась огромная птица феникс.

А потом произошло то, чего Дигамбара никак не мог предвидеть. На самом видном месте в зале, где всегда стоял огромный самовар, где всегда лежали свёрнутые в трубки туласи и писания, теперь стоял медный поднос с чайной чашкой. На этот поднос Дигамбара поставил коробку с махамудрой. Открыв коробку, он увидел, что его ученики, остававшиеся в зале, продолжают петь и танцевать. Но в то же время они исчезли. Они превратились в маленьких серых мышек. А на их месте появились коричневые муравьи и стали есть махамудру прямо из коробки. В течение нескольких секунд ничего не менялось. Но потом всё изменилось. На месте махамудры возникла розовая гора, а по её склонам начали подниматься ввысь жёлтые и красные облака, как будто всё это было делом чьих-то рук и исходило от самого Дигамбары. Затем облако растворилось в воздухе. Но на его месте остались куски благовонного вещества, похожего на пудру. Оно пахло как хлопок. Вокруг образовались новые облачка и маленькие молнии.

И вдруг этот волшебный образ исчез, и на его месте появилось что-то похожее на холм, в центре которого стояла красная палатка. И Дигамбара увидел на нём человека, который пел и играл на тонком бамбуковом ксилофоне, а вокруг сидели люди с маленькими колокольчиками в руках. А рядом с палаткой висели двадцать больших колец с изображениями цветов, листьев, бабочек и странных существ. Все люди вокруг были одеты в чёрные шерстяные балахоны и красные колпаки с павлиньими перьями. Между людьми летали бабочки и стрекозы. Всё это было похоже на театральный спектакль, а люди в чёрном изображали духов и играли на тонком бамбуковом ксилофоне. Их было двадцать два, и в середине их рядов сидела Будда Шакьямуни, у которой на поясе висел колокольчик. И этот большой золотой колокольчик, и они сами, сидящие вокруг Будды, и её собака, сидящая рядом с Буддой, все они были точно такими же, как и тот, другой, очень-очень древний призрак, который поднялся из пропасти, чтобы помочь Дигамбаре. Так ясно Дигамбара вдруг увидел этого человека, всё его внутреннее лицо, понял, что это и есть Великий Монг.

Все лица в двух разных хрониках имели различную форму, но облик Великих Монгов был таким же, как и у их изображений в книге «Тантры», только у одного он был золотым, а у другого – синим, но главное было не в этом. Главное было в том, что Дигамбара вспомнил, кто он такой, и, глубоко задумавшись, стал рассматривать всё то, что находилось вокруг: там были другие Монги, женщины и дети. Всё это выглядело очень уморительно. Но и это было не главное. Дигамбара вспомнил, кто он сам такой и как он попал в этот театр. «Да-да, я Дигамбара, который пришёл посмотреть в Великой Пустоте пьесу», – понял он. И он засмеялся. А потом посмотрел вокруг и увидел ту самую сцену, где разыгрывалась пьеса. А потом посмотрел на себя, на плечи, на свои лопатки, спину и грудь. И всё стало ясно. Всё становилось ясным. Всё складывалось из крошечных кусочков, которые иногда даже исчезали, но потом появлялись снова, так что Дигамбара видел в себе их все сразу. Но это было не важно. Всё было не важно. Всё было хорошо. И было уже не важно.

Назад Предыдущие записи