Зима

Этой зимой подарки вместо Деда Мороза разносил Хитиновый Мужик. Тоскливо скрипел он десятками суставов по стенам человеческих домов. Заглядывал в окна, стучался в стекла верхних этажей. Дети, видя его пустые фасеточные глаза, от ужаса превращались в сухие веточки.

По телевизору, который я не включал 25 лет, вместо Лебединого Озера показывали пламень зимнего костра. Медленно шуршало и переливалось нитеэктоплазменное пламя, когда я подбрасывал в него страницы из сказки «Снежная Королева» и помешивал их серебряной кочергой.

Порой в пламени вырисовывалось лицо угасающего Yправителя и печально таяло потом изнутри век.

На ветках рябины рядом со снегирями созрели свежие кристаллы неовисмута. Можно было класть их под язык, как на белое покрывало января, где они распускались нежным холодом. В сочетании с осознанным сном неовисмут приводил Гостей.

В холе-предбаннике сна было много зеркальных поверхностей, в каждой из которой показывали вероятностную ветку твоей судьбы. А дальше открывался загробный малахитовый дворец Фридриха Ницше, с которым мы играли десятитысячную партию странной настольной игры: надо было составлять пирамидки из разноцветных шариков. Цвет последнего шарика изменял цвет всей пирамидки. Никогда не было понятно, кто же выигрывает. Но в углу нашей комнаты уютно потрескивал телевизор из детства с нитеэктоплазменным костром внутри. И всё было не важным.

08.10.20

 

Война Деконструкций. Хроника

Первая деконструкционная бомба – «Сновичок» — взорвалась над Манхэттеном 20 октября. Втянутые в сферическую зону-аттрактор небоскрёбы обратились в гигантские кристаллы висмута, обрушенные друг на друга: переливчатый радужный лес-заповедник Сна. С населением и произошло также нечто специфическое…

Ещё на стадии первых Опытов с ДПН – Деконструкционным Полем Нестерова <по фамилии великого учёного-лингвофизика Москитовии> были выявлены некоторые особенности воздействия на объекты: тексты классиков пересобирались в Нечто Странное. Например, извлеченный из испытательной камеры восьмой том романа «Золотое Сало» за авторством Сорокина-6 наполовину рассыпался в руках лаборанта в желтый пепел.

Само деконструкционное поле было открыто случайным образом при обследовании инсектианских агрегатов неизвестного назначения после падения оккупационного правительства инопланетных насекомых (т.н. Хитиновые Братья). Агрегатами был заполнен онтооптический зал Дворца Королевны (ДК): линзы, стеклянные шары, глитче-витражные рамочки для преломления пространства, пинцеты из цветного металла для вытягивания событий из будущего, лазерные указки для просвечивания ячеек памяти, трансмутирующие монокли бытия и прочий зачарованный хлам. Среди объектов лингвофизик Василиск Нестеров из НИИ Плазмопластики обнаружил небольшую шкатулочку из неизвестного материала со странно искрящимся полем внутри. Первой пересобранной фигурой был янтарный шахматный конь, брошенный в шкатулку. После первого цикла пересборки конь превратился в энтомокенавра с серебряными фасеточными глазками и шприцем судьбы, зажатым в десяти конечностях. Поле решено было растянуть пространственными пинцетами до размера небольшой комнаты. Влетевший в него дрон пересобрался в механическую паукомедузу с зачатками сознания. После чего верховным советом СЭВ (Союз Энтомологических Вольников – народы людей и насекомых, объединившиеся на добровольных началах после свержения Королевны насекомых Святым Иванушкой-Новичком), занимающим территорию Евразии было решено провести первые опыты по созданию оружия на основе деконструкционного поля.

Секретное испытание первой деконструкционной бомбы под названием «Письмо Японскому Другу» было проведено СЭВ над селением Белоглазых айнов на острове Окинава. Гоминиды и животные были по-кроненберговски извернуты в невообразимые формы, но продолжали функционировать, существовать и дышать.

Американский континент находился под властью ГГБ (Глобальной Гильдии Богомолов). Богомолы считали себя более чистой расой и более истовыми блюстителями инсектианских идей. Богомольский кодекс предусматривал реставрацию кастового насекомого порядка-монархии в будущем. Гоминидному населению Воссоединенных Ульев по-прежнему отводилась подчиненная роль. «Hominids Lives Matter»! в пчеюле 2** года от начала насекомой эры Главбогомол и члены Внутренней Гильдии начали рыть великий трансатлантический Подкоп для вторжения на евразийскую территорию СЭВ.

СЭВ узнал о подкопных планах благодаря своим разведчервям, распространенным под поверхностью планеты на тысячи тысяч километров и сплетенным в единый чувствительный Мясной Мицелий. Эскадрилья Бомбящих Стрекоз, сохранившихся пыльных биотехнологических ангарах со времен насекомого вторжения разжимала чувствительные тонкие лапки с новыми бомбами над городами Воссоединенных Ульев, деконструируя их до состояния Новой Неведомой Плоти.

Запускаются первые деконструкционные баллистические ракеты. Через неделю война Деконструкций выходит в глобальную фазу и пересобираются уже океаны, тектонические плиты с обоих сторон, континенты (образуется много небольших континентов). Многие пересобранные организмы при этом тонут либо мутируют в жаберные и амфибиозные формы жизни.

…Над гладью нового океана и странными ландшафтами летит Билл Гейтс в человеческом виде на странном летательном аппарате с большой сканирующей эхолокационной тарелкой. Его гоминидная форма удерживается в относительно стабильном состоянии лишь нано-ботами, впущенными внутривенно. Он ищет выживших порождений Новой Жаберной Плоти.

На острове в океане Гейтс видит Крупный объект: напоминающий обелиск, из зеленого металла, кристаллообразный, где кристаллы имеют форму раскрытых книг. Может быть, это бывшая Статуя Свободы, может быть – памятник Ленину.

Гейтс подходит к Объекту, прикладывает к нему свою ладонь под известную музыку Штрауса из «Космической одиссеи 2001» и произносит кроненберговское: «Да здравствует новая плоть!». А на горизонте уже снижаются космические капсулы разумных Моллюсков и Медуз с далеких звёзд второго кольца цивилизаций, которые будут заселять новый океан Земли. Плавучие храмы их жрецов уже разворачиваются на водной глади огромными голубыми Лотусами. Однажды мы встретимся в таком лазурном храме, воскурим сонные фимиамы и вспомним обо всём издалека…

…Деконструируя в zэонах-аттракторах

Тексты, Тела, Механизмы, Материи –

Странные Бомбы сказаться хотели ли

о Новой Плоти, Новых Параболах?

 

05.10.20.

Даос

(самиздат, 2009)

Старый, почти всегда пьяный отшельник

Живущий в хижине у реки

Сказал мне, что время умерло в понедельник

Когда видели летающие огоньки

Время умерло тихо, спокойно и кротко

Оно ведь болело почти всегда

А седой мудрец сел в свою лодку

И уплыл, никому не сказав куда

И вот я бреду в глухом безвременье

Неизвестно куда по дорогам пустым

Здесь не слышно ни шума, ни птичьего пенья

А старик… Когда же увижусь я с ним…

τετραμορθεός

…вернемся к более фрагментированной, в конечном счете, более растраченной душе, и слава Богу.

После этих слов Тетраморф пал ниц пред ним, и сказал:

Я чувствую себя ничтожной пред тобою, Отец. И я не хочу оставаться здесь еще дольше. Почему какие-то люди у меня на плечах непрестанно что-то говорят мне?

Он сказал ей: дерзай, дочь моя!

Агнца, взявшего на себя парализовать работу этой системы, настигнет слава Отца, нас же — разрушение инфраструктуры…

Мы дети, Отче, мы бесконечно малы. Но множество нас таковых. Мы — Рой, и имя нам Легион.

Мы уже говорили, что не хотим править? Не могу вспомнить… я всего лишь ребенок, и все, что у меня есть это время.

Соглядатай, обольститель, расхититель капиталистических благ, фальшивых, как жизнь моя в руках неприятеля. Моя душа истлела.

Воистину, мучительно бремя Жизни! Но не скрыться от Нее, ибо Она помазала меня во славу Незримого Духа в Полноте Своей.

Оказывается, это взбесившийся клубень смыслов, но что они означают? Как его очистить?

Он сказал им: вы, порабощенные, кому повинуетесь? Духу злобы! И вы будете внимать ему, пресмыкаясь. Но Пославший меня соделал так, чтобы видевший Сына стал Им.

Мы на распутье. Распутные твари. Похотливые девы в менструальной крови. Боль плоти пронизывает пространство. Мы распяты на Древе этом. Это наш Путь — наше проклятие.

Он сказал: ты из другого рода, ибо узрели Мы, тебе до глубины души [censored] на это тело.

И увидел я Иное Небо и Иные Земли, ибо прежние отторгнуты актом дефекации.

Я не могу причинить тебе боль. Ты — первая корова, которую я познал. Тоже делали пророки с отцами вашими.

Тогда пал я на свое лице свое, и провозгласил: Свят, свят, свят, Иао — Чадо Света. Ты — Единственный достоин принять дух мой!

Я не могу причинить тебе боль. Но когда я смотрю на тебя, то вижу его ошибки, его работу в чистых субстанциях. Вы не осилите маршрут. Заметьте, у каждого своя ноша!

Тетраморф поклонился и сказал: Благословенно чрево, породившее Тебя, о, Дух не оскверненный злобой. Но когда оно станет бременем для всех людей. Меня тошнит от парадоксов. Вы оставили Того, Кто ломает скрижали ценностей. Разрушитель. Преступник! Но нет здесь иных, как бы сильно я ни хотел обмануть себя, и показаться благородным и учтивым. Я чувствую, как поток воздуха со свистом течет через пенис в анус, и срезает дерьмо…

Прежде, нежели Ты разрешишься Выкидышем, ослепи око его. Ибо сослепу явлена вся та мерзость, в коей вынуждены мы томиться как в навозной дыре. Здесь слиплось добро и зло. Не быть сему! Ибо вы из иных родов. Спасены были к жизни вечной.

«Мы провели целую серию экспериментов над пациентами, сделали эффект густого, качественного плацебо своей оригинальной рецептуры, синтезировали оригинальные поддельные препараты, а также «лично» поставили несколько необычайно интересных диагнозов».

Завтра я буду mör(t)ph. Вы найдете духовное, и уже не будете смеяться. Вы благочестивы, и уже достигли сумрачности. Они позволили мне говорить словами, но я вспоминаю: что же все-таки Я делал в Египте? Велика скорбь Моя, ибо дети Божьи — в сломанном мире.

Это Я сокрыта в них, а они — в Нас. Но не думайте, что Я уподобилась человеку в бесчестье Своем, Вся — пламя… ожог груди полой надежды, Мое сердце питается бесплодной любовью.

Тетраморф сказал: Встань рано утром и принеси себя в жертву всесожжения. И, восстав, иди к месту, где услышишь голос поющих.

В некоторой степени такой «план» позволяет увеличить число конечных, но целочисленных дистанционных отношений между членами семьи социального роя.

Свою жизнь разменял Он на Полноту радости. Но это место (topos) в мире (kosmos), покрытое нейронным жужжанием, избавлено будет от рода человеческого. Вы не единственные станете причастниками сего избавления. Вы думаете, вам дано распоряжаться жизнью своей?!

Верую (ибо нелепо), что можно смеяться без пениса, но так не познаешь ни йоты.

Ты полагаешь, что сам причиняешь себе боль, но истина в том, сказал Он, что смерть бога не имеет никакой силы, — но только вера, действующая любовью.

Жизнь есть страдание, или нечто Иное, как частицы, как элементальные множества? Ее пороки суть добродетели, взывающие к Иному состоянию, к промежуточному Телу Отца нашего.

Какова же природа обратного естества?

Противоестественно пребывать в мире, в коем отчаяние — сильнейшее из страстей: оно манипулирует твоими корнями и ветвями, прежде всего на периферии, там, где ты не можешь уследить, далее, опоясывая тебя по кругу… женщины не избегнуть, не сокрыться от очей Её.

Какова природа женщины, которая очаровывает, пробуждает страсть, а затем приводит к отчаянию, тайно пребывающему во мне?

Не должны вы наполнять плоть похотью, которая желает противного духу Её… Ты плачешь? Или чудится мне? Вот почему тьма превращается в реку крови, кишащую рыбой. Она [тьма] станет чем-то влажной природы, способом невыразимого бурления, выплевывающего дым, как вытряхивают мешок с мукой… но тот, чьё девство преисполнилось, вскоре утратит его, не так ли?

По ту сторону реки на структурной модели, где ближний твой пал от рока, но там, где есть оазисы, есть и дальний, который не возненавидел братьев своих — Моих сыновей, твой пир мне не нужен, слишком много людей… это пограничное состояние, ибо ты был со Мной, потому Я знаю, — оно уже началось.

Зёрна глупости легче всходят, чем плевелы разума, чем больше он научается, тем больше находит среди людей Его величие — хвала Царю нашему — Он жив, они Его не признали…

Не желай зла ближнему своему. Любовь суть исполнение закона. Ты не мерило меры, но линия веры.

«Отмороженные девушки первого Причастия, хлорированные по заветам Белоснежки», изначальный замысел можно найти в этой книге…

Повторяю, все остальное я поместил в эту книгу. Я оставил в ней горчичное зерно.

Он застал меня одну, и сказал: Не бойся, только веруй, и спасена будешь. Дурные и опасные дела — признак Моего присутсвия: так думает каждая грязная потаскуха.

И когда Он был недалеко от дома, Сотник послал к Нему парализованного, за которым шли Четверо.

Безотходно-кальянное производство кайфа легкими

Вставать рано утром в субботу, да еще после трудовой недели – это настоящее издевательство! Тем не менее, надо идти на работу. Проклиная все на свете, достал из аптечки кофеин-бензоат натрия. Пять ампул отправляются по назначению. То есть, прямиком в глубину тела.

Толку, правда, оказалось мало от стимулятора. Похоже, я и без того был в хорошей форме. По крайней мере, никакой стимуляции не наблюдалось. Даже обычного злобного кофеинового взвода не было. Монстрозный фотоаппарат, постоянно отвешивавший мне руку, работал как часы. Блин, когда я первый раз смотрел «Блоу-Ап» (а было это на черно-белом телевизоре), мне даже в голову не приходило, что спустя энное количество лет, я вдруг заделаюсь фотографом. Придя домой, я чуть не пинками отправил супругу гулять с ребенком (вообще-то со времен написания «Алиса здесь не выживет», почти всегда гуляю с ним я), а сам быстрее заглотил две больших капсулы с очищенными семенами ипомеи. Как только я почувствовал действие вьюнка, отправился на кухню. Собрал свой маленький кальян. И достал из морозилки заветную завертку из фольги. В которой лежал гашиш…

Оный был приобретен за несколько дней до того. Как-то захотелось разгрузить замученную психоактивными веществами пищеварительную систему. А выбор курительных веществ, в общем, не так широк. Ясно, что выбор остановился на конопле. Пришлось обращаться к последнему знакомому, имеющему связи в наркомире. Остальные… кто умер, кто сел, кто потерялся в потоке времени, кто остепенился. Впрочем, и знакомый этот тоже остепенился. У нас обоих семьи, дети. Но вот тайная жизнь как-то выбивается из общепринятого мещанского образа жизни. Двойное существование. Двойных агентов, балансирующих между официальной легендой добропорядочных и махровой нелегальщиной любителей психоделиков.

Кальян оказался прямо-таки безотходным производством. Первую плюху я все-таки упустил. Некоторое количество ушло во Вселенную. Обидно, но я утешаюсь тем, что все крошки дури, упущенные нами по причине все той же дури, идут прямиком к Дионису и он ими угощается от души. Зато все последующие исчезали через воду в моих легких вообще без дыма! Зажигалка растапливало их содержимое. Я вдыхал очень потихоньку и когда уже лишь красный уголек оставался на фольге, прекращал, хватал просто воздух. Уголь лишь краснел, но уже ничего не отдавал наружу. Мало того, задержка дыхания была такая, что и обратно не выходило никакого дыма! Держать в легких охлажденный воздух, напоенный тончайшим эфирным запахом, было одно удовольствие. Стоит ли говорить, что после шести-восьми кусочков гашиша, умещавшихся, в буквальном смысле, на кончике пальца, я был уже в доску накурен. Меня позабавил и тот факт, что в воздухе не осталось и намека на типичный конопляный кумар.

Тугая пыльца коричневого цвета оказалась на удивление мощной. Если бы не дурацкие мысли, периодически пугавшие меня своей панической нелепостью, было совсем хорошо. Кофеин как раз помешал. Сердце работало слишком напряженно. И не давало расслабиться. Поэтому добавленные вечером такие же плюхи, оказались куда лучше. Эйфория прежде всего! Глюки. Много, но несколько сероватые. То куча машинок, расположившихся квадратами, то те же квадраты текста, удивительная тяга к кубизму. Хотя и мандалы были, объемный квадрат, заключенный в переливающийся по краю цветок ипомеи. Тяга к бессмысленным конструкциям выразилась в безумных фигурах, которое делал из конструктора. Забавный глюк. Над поверхностью Луны прыгают астронавты, причем их несколько в ряд. И они все висят над кратерами. Рядом вращается огромная резиновая дубинка с надписью «Обман».

В общем, налицо небольшое усиление галлюцинаторной активности благодаря ипомее. Но нет свойственной миксу вьюнка с мускатом усиленного сознания. Хотя сознание и изменяется в сторону блоков мыслей. Они захватывают потоком на одну тему и несутся, пока поток не кончится.

На следующий день до гашиша добрался лишь ближе к вечеру. Выкурил и после недолгих сомнений решил-таки принять остатки ипомеи. В количестве 3 капсул. И, заодно, решил покурить сальвию.

Делать это решено было таким же образом, как и гашиш. С помощью пинцета (черные кусочки шалфея слишком липли к пальцам и потом с помощью пальцев же их было сложно отодрать) кучки вещества отправлялись на фольгу. Вот что было неудобно – так это держать включенную зажигалку. Приходилось терпеть горячее дыхание огня. Он хоть и тянулся вниз, но передавал тепло железу.

Что интересно, личность никуда не исчезла. Лишь галлюциногенная активность значительна возросла не некоторое время. Опять же, в основном мандалы. Помню, что появилась какая-то сетка растительного цвета, то ли укутавшая меня, как голограмму, то ли выявившая вокруг меня существ в этой же сетке. А когда появились двигающиеся крестообразные решетки а-ля «Блуберри», меня внезапно отвлек звук. Видимо, дверь скрипнула от сквозняка. Но я испугался, что пришли близкие и быстро убрал кальян с принадлежностями. Будь это чисто сальвинориновый трип, я бы вообще был не в состоянии это сделать. Потому как «Я» просто бы отсутствовало. Решив, что более сильного эффекта все равно не добиться, оставил сальвию в покое. (Мораль – принимать ее на пике действия ипомеи или гаша бессмысленно, либо надо много больше, чем в трезвом виде. На спаде еще куда ни шло.)

И принялся наблюдать за глюками. К тому времени, когда гаш стал отпускать, в дело вступила ипомея. Пришлось срочно лечь и закутать ноги… Время исчезло. Стало просто ХОРОШО. Настолько, что стало бессмысленным движение, мышление, личность, да все на свете! Противоположности сходятся. Чисто ментальная ипомея на максимуме своего действия стала похожа на сугубо физический опиатный торч. К этому стоит добавить обезболивающее действие конопли. Так что обычное скручивание ног оставалось где-то за гранью восприятия.

Черт, черт, черт! Спустя час-два этой великолепной эйфории пришли близкие. Пришлось изображать из себя трезвого. Удавалось это без особого труда, но вот досада просто загрызла. Так было хорошо и тут – такая кайфоломка. Н-да, хреново пускаться в трип, когда не можешь вот так спокойно полежать на диване, не вызывая подозрений. Надо бы на следующий раз простуду, что ли, симулировать…

Мысли из трипов

Большая часть написана недавно, но часть осталась еще с начала года. То есть с тех пор, когда каждый день пробавлялся мускатом. Забавно, что под ипомеей я стал получать доступ к памяти о своих прошлых трипах, даже к очень и очень давним травяным путешествиям. Будто бы вне трезвого состояния существует некий континуум временного безумия, который имеет собственную личность и собственную же память. Одни вещества (та же конопля) не дают полного представления о нем после возврата, другие (ипомея) – позволяют и после своего воздействия держаться новой, психоделической личности.

«Нет большей роскоши, чем роскошь человеческого общения». Мне вот кажется, что формулировка неточна. Что дают слова, кроме сотрясания воздуха? Что толку от «любимой», до которой нельзя дотронуться?? Вот прикосновение – другое дело. Кожа к коже – вот это настоящее счастье! Для него не нужно произносить ничего! Можно быть немым и глухим, но прекрасно понимать, что такое – ласка тела.

Одиночество – как башня для обозрения человечества. Выкинутый за его пределы может позволить себе жесткие оценки, презрение, тотальное отрицание. Что за дело одинокому до человечества? У него нет будущего. И этот же факт ставит под сомнение все выводы, сделанные на вершине. Тот, кто связал себя с остальными людьми, должен считаться с необходимостью бережного отношения ко всему, что касается выживания нашего вида. Включая, конечно, нашу планету.

Человечество делится на две половинки. Только одна продолжает род и загнана на кухни, а другая занята властью, деньгами и самоуничтожением. К этой страшной игре «сильной половины» человечества даже допускаются отдельные особи из «слабой», правда, если эти особи – искаженные и извращенные подобия мужчин (а-ля Маргарет Тэтчер или Кондолизы Райс, готовые послать на уничтожение сотни сограждан).

Такое отстранение женщин очень опасно. Мужчин практически не заботят дети, зато насилие и убийство других у них в чести. И эти опасные монстры находятся у власти! Женское в нашей цивилизации должно вновь получить превалирующее значение. Иначе цивилизацию ждет крах.

Военно-промышленный комплекс – самое яркое свидетельство мужского безумия, которым охвачена наша цивилизация. Машины убийства по определению не производят НИЧЕГО КРОМЕ убийства и разрушения. В этом коренное заблуждение известной фразы «война – продолжение экономики». Разрушение материальных ресурсов и людей не могут приносить прибыль никому.

Победителей не судят? Интересный посыл. Христиане захватили несколько континентов, уничтожили их исконную культуру, устроили геноцид для населения. Победили. И их торжество незыблимо. Типа если вирус иммунодефицита побеждает тело, то мы должны смириться? По счастью, христианство можно сравнить лишь с раком. Здоровый организм его сломит. Сложнее с теми, кто уже тысячелетия под его игом. Тут выход один — вырезать пораженные клетки.

Знаете ли вы, что мысли бессмертны? Иероглифы творцов пирамид коренятся в нашем сознании столь же устойчиво, как их великие строения – на этой планете. Это ли не самая высокая ответственность – знать, что самое интимное твое достояние, в конечном счете, доступно другим и так же влияет на них, как реальные действия…

Моча и кал: вот лучшие доказательства наших родственных отношений с миром неорганическим. Часть нас превращается в Ничто. Другая часть остается Чем-то. Жизнь — между тем и тем. Яркий миг красоты. Или серой безликости…

Смерть освобождает от всего. Все это знают. Но продолжают жить ради всего, оборачивающегося ничем. Проблема поэтому в том, КАК прожить эту единственный и уникальный момент Вечности. Как улитка в своей раковине, как всеразрушающий безразличный хищник или же, как тот, кто знает о неизбежном конце и стремится стать достойным последующей бесконечности времени?

Количество воды на планете конечно. Переходя от одного живого существа к другому, постоянно при этом моменте перехода обновляясь, вода, несомненно, так же осознает себя.

Загадка гибели динозавров решается просто. При затоплении материков пострадали, прежде всего, те виды, которые имели легкие . Земноводные выжили почти все, поскольку климат-то оставался жарким.

Вопрос в том, что вызвало подобное нагревание? А ответ достаточно очевиден: каждый динозавр оставлял за собой тонны говна. Вряд ли что мешало им размножаться в жарком и влажном климате. (Если кто думает, что я гоню, пускай обратиться к докладу ООН по коровам и прочему крупному рогатому скоту. Они выделяют столько вредных веществ, что и машинам пока далеко).

После этого на Земле появился совсем новый вид существ: теплокровные. Именно они обрели способность мыслить. Как бы этот процесс осуществлялся без воды, растений, других животных, сложно объяснить. Но в итоге этого долгого ПИЩЕВАРИТЕЛЬНОГО процесса (в ходе которого, вода, по сути, потребляла самое себя) на свет появились МЫ.

Вопрос: засрем ли мы настолько планету, что снова вымрем, как динозавры? Думаю, все-таки засрем, увы.

Если только не поймем простую истину: воду нельзя отравлять. Пока жив Океан, живы и мы. Пока светит Солнце, живы и мы. Пока растут растения, сохраняющие в себе Энергию Солнца, живы и мы.

Любое отступление от понимания этого основного правила ведет к самоубийству человечества. Жить на одной воде нельзя. Жить без нее нельзя тоже. Жить, не потрябляя окружающий мир, также невозможно. Жить без энергии также невозможно.

У человечества, практически, есть только одно преимущество: оно лучше всех приспосабливается. Поэтому выживание его при разумной экологической политике все-таки можно.

Все слова так похожи, оказывается. Постоянно натыкаешься на одно и то же. Почему? Исходников языка не так много. И каждое новое значение в итоге натыкается на общее происхождение. Но при этом расширяет его сферу в ширину и глубину.

Возможны ли слова без смысла? Вот вопрос. Даже если нет исходного смысла, оно звучит. Кажущиеся нам бессмысленными вопли животных, в конечном счете, для них много значат.

Человеко-волк и приход Анубиса

Человеко-Волк

1

Нет никаких иллюзий относительно человеческой ПРИРОДЫ. Мы – вид победивших ХИЩНИКОВ. Хищников всеядных. Только такой мог захватить всю планету, от экватора до почти полюсов. Странно только самонаименование данного вида. Homo Sapiens. Разумный?? Как бы не так.

2

Вопрос о насилии – вот тот вопрос, без решения которого этика является пустым звуком.

3

Насилие и его крайняя форма – убийство, эволюционировали вместе нашим замечательно «разумным» видом. Потому и развитие человечества – не развитие Разума, как кому-то хотелось бы представить. Это образец того, как природная необходимость превращается в абсурдную реализацию бредовых идей.

4

Насилие в природе вообще находится за рамками этических рассуждений. Зверь не раздумывает, «хорошо» или «плохо», то, что он срывает растение или убивает другое животное. Если он не убьет – то либо он умрет, либо его прикончат другие хищники. Таковым же хищником когда-то был человек. И, как таковой, он ничем не выделялся из баланса природы. Ведь в ней никто не убивает больше того, чем может съесть.

5

С тех пор, как человек научился сохранять продукты, о каком-либо балансе нашего вида с остальными биологическими формами и говорить не приходиться. Существование нашей цивилизации поддерживается ежедневной смертью миллионов и миллионов домашних животных и растений. При этом зачастую продукты из этих жертв нашей прожорливости оказываются не в наших желудках, а на помойках. Верх разумного подхода.

6

Оставив в стороне вопрос об «этичности» поглощения иных форм жизни, повернемся к насилию человека против человека. Тут ситуация, мягко говоря, далека от «разумной». Понятное дело, исходно будучи хищником, человек изначально не смущался поеданием себе подобных. Каннибализм свойственен даже цивилизованным людям, если они поставлены в экстремальные условия.

Каннибалы в рамках своей древней культуры поедания противника куда логичнее образованного европейского военного, одной кнопкой отправляющего на тот свет сотни душ, которые ему лично ничего не сделали. Первое убийство относится все к тому же природному акту «съешь или съедят тебя». Второе – к «рационализированному» безумию, которое появилось вместе с появлением цивилизации.

7

Собственно, с того момента, как поедание себе подобных перестало быть актом питания, всякое убийство себе подобных потеряло смысл. С тех пор, как способность цивилизованного человечества к накоплению продуктов питания стала столь эффективной, с тех пор и существование голодающих людей стало, казалось бы, невозможной вещью. И, однако, изо дня в день наш славный Homo Sapiens убивает себе подобных ради того, чтобы отнять у них кусок хлеба, обжирается в ресторанах, пока другие на его глазах умирают с голода.

И это жуткое создание, потерявшее всякое представление о природной целесообразности и еще не начавшее понимать собственную природу – называть «Разумным»? Нет! Имя ему – Человеко-Волк.

8

Говоря о человеческом насилии можно выделить несколько фаз. Первая – хаотическая. Появление «законов» стала явственной реакцией на эту стадию «войны всех против всех». Такая борьба никого не устраивала. Законы, казалось бы, оградили общество от потока этой борьбы. Они же породили и следующую фазу – насилия структурированного. Теперь государство уже взяло на себя право творить насилие от имени своих граждан.

В этой фазе мы и пребываем до сих пор. Ее принцип: «насилие, идущее от индивида – зло, насилие, идущее от государства – благо». Опять же, разум тут отдыхает. Типа, если нет личной заинтересованности в убийстве, то это уже и не убийство?? На этом «основании» у нас считают военных – «героями». На деле это просто киллеры на службе у государства.

9

Власть – суть отчужденное насилие. С тех пор, как вместо своей физической силы властьимущий стал полагаться на силу посредников, власть потеряла всякое физическое выражение. С тех самых пор все властьимущие стали целиком и полностью зависимы от посредников. И любая власть кончится в тот самый момент, в который все посредники поймут эту отчужденность.

10

Выбор прост. Либо человек просто измученный зверь, о разуме которого можно говорить так же иносказательно, как о «разуме» льва, исполняющего роли в цирке. Либо на разум вообще нет смысла полагаться.

11

Зверочеловек отличается от других животных только тем, что он полагает себя полностью отдельным от природы Богочеловеком. Для природы это оборачивается тем, что ее сынуля мучает ее, как зверя.

12

Разум – этим словом Зверочеловек называет способ отказаться и от своей Богочеловечности.

13

Получившийся в итоге мутант (псевдо Homo Sapiens) поражает своей уродливостью. Он, с одной стороны, слишком велик, чтобы вписаться обратно в царствие природы. С другой, слишком низок, чтобы достигнуть хоть какой-нибудь святости.

14

Нет никакой иной возможности стать обратно природным существом, кроме как достигнут святости. Таков парадокс. Постигшего данную суть вещей люди обычно посылали на костер, крест, в психушку на худой конец. Затем обожествляли эти жертвы — в лучшем случае.

15

Такая двойственная природа раздирает нас. Звериные инстинкты мы прокляли и забыли. Божественную сущность сделали настолько абстрактной, что достигнуть ее никак не можем.

Картинка с паблика эстетика отвратительного
16

Этой фатальной раздвоенности не существовало для язычников (не существует и сейчас для шаманов). Свои инстинкты они обожествляли точно так же, как природу вокруг, как слово, как орудие труда, как все и вся. Стоит ли говорить, насколько это мировосприятие, включающее в себя и звериное чутье и созданные мифы – шире и богаче, нежели самые разработанные теологические системы монотеистов.

17

Максимальная опасность, которую несет индивид по отношению к обществу – это серийное убийство. Умещается в два слова. Опасность, которую несет государство по отношению к обществу не уместить и в двух томах описаний. Только государство способно на «преступление против человечества» (вдумайтесь в смысл слова). Мощи у этого монстра, созданного нашими же руками, хватит на разрушение всей планеты.

18

Фатальное заблуждение современного человека – он считает своим средоточием мозг. Лекарство от этой болезни заключается в попытке быть в любой клеточке своего тела совершенно сознательно и произвольно. Такой уровень самоконтроля – не фантастика, а практика жизни йогов.

19

Собственно, познание в словах было дано человеку для того, чтобы он объединил мир инстинктов и мир божественного. Вместо этого Homo Sapiens оболгал и извратил оба, создав себе мирок по образу и подобию: слишком рациональный для природы, слишком кошмарный для разума.

20

Понимание божественного для европейцев возможно только через изучения инстинкта, возврата к своей сущности. Для других культур, более тонких и менее дуболомных, такого не требуется. Любой охотник из африканских прерий знаний о духе больше, чем сам папа Римский.

21

Нет сил «дьявольских» или «божественных». Есть силы, которые мы можем использовать и те, что используют нас (иногда и то, и другое происходит одновременно). Любое иное описание того, что мы не понимаем означало бы слишком высокую самонадеянность: как если бы мы требовали от природы эмоционального отношения к ее созданиям.

22

Святое безумие – альтернативы ему нет. Иного надежного основания в мире, в котором разум давно свихнулся, вообще нет.

23

Слова Тота. «Ваши имеющие власть думают, что они владеют Богами Разрушения. К их несчастью, Боги Разрушения давно завладели ими. Счастье этого мира зависит поэтому от тех, кто власти не имеет, кто не берет власти, кто не несет власти».

Коллаж Факира

Приход Анубиса

Нижеследующий текст чересчур личен. Однако, он служит интересной иллюстрацией, как философские концепции влияют на мир психоделический, в котором лицо в маске становится лицом, слова превращаются в предметы, а мыслью можно действовать. «Попы», несомненно, сочтут все нижеописанное ярким образчиком «вселения беса».

После 2-хмесячного перерыва в приеме муската я решил возобновить опыты с ним. В этом перерыве я потреблял только ипомею, да кофеин. Собственно, отказ от муската был связан с тем, что он эмоционально стал очень тяжело переноситься. Меня втягивало в жуткую эгоцентричность, граничащую с ипохондрией. Во время перерыва я многое узнал от дона Хуана о борьбе с личной историей, неделании и вообще о силе. Данные знания мне весьма пригодились.

Другим неприятным следствием постоянного приема муската (как мне казалось) были неприятные ощущения в желудке справа и слева. Не то, чтобы было больно, но как-то их появление меня насторожило. Казалось бы, прием должен был растормошить эти «болячки»… Ничего подобного, никаких острых ощущений, даже лучше – от бифидобактерий в «Снежке». Само собой разумеется, что мускат я принимал строго по схеме, т.е. с большим количеством жидкости во время приема пищи (иначе, при сухомятке, неприятности гарантированны). Попутно заметил, что орехи также уменьшили побочки от вьюнка в виде сжатия мускулов ног – до слабо заметного уровня.

Принималось все в несколько заходов. Первый день – ипомея (4 капсулы), не очень понравилось (семена ближе к весне слабеют). В связи с чем решил на следующий день принять мускат. На третий день был перерыв, на четвертый – мускат с утра и ипомея после обеда.

Должен признать, в тот напряженный момент подход Кастанеды оказался весьма кстати. Как только начинался мускатный бред с кошмарными мыслями о своих проблемах, я усилием воли старался убрать свою личность. С переменным успехом это удавалось. Хотя эмоциональная напряженность по-любому постепенно давала о себе знать, ее удалось удержать в рамках разумного. Это сделало трип намного более эффективным.

В целом ощущения напоминали острый приступ шизофрении. Любые события во внешнем мире тут же увязывались с внутренней синхронностью, причем, в силу состояния, было очень трудно отделить, является ли данная закономерность действительной или только следствием моего безумия. Возможности муската по визуализации представлений сделали сознание настолько всемогущим, что с трудом удавалось сохранять критику. Мысли, словно потеряв опору реальности, падали нескончаемым водопадом концепций. Любые вибрации, чуть заметные в обычном состоянии, тут же проникали в тело. Звуки усилились до того, что я очень хорошо слышал их даже под подушкой с заткнутыми ватой ушами. Для зрения словно потерялись обычные границы: и то, что рядом и то, что вдалеке – виделось одинаково четко и практически одновременно, при этом явно было ощущение интенсивности бокового зрения, словно бы видишь всем глазом сразу, а не одним зрачком. На мое счастье, галлюцинаций почти не было (один раз на краю зрения возник паук, но он тут же исчез). На счастье – именно потому, что критики к галлюцинациям под мускатом нету. Спасает только их скоротечность.

Картинка с паблика эстетика отвратительного

Самое чудное произошло ночью. Днем я продумывал идею Человека-Волка. Я ложился спать, посмотрел в зеркало и скорчил сам себе жуткую рожу. Увиденное подействовало на меня странно. Я вдруг почувствовал, что превращаюсь в оборотня! Потушенный свет только усилил эту иллюзию. Я страшно испугался, словно чувствуя прорастающую шерсть. Улегшись в постель я постепенно успокоился. Но жена потребовала секса и я прямо в темноте ею занялся. При этом я понимал, что превращаюсь в человека с волчьей головой, в Анубиса. Данная концепция была для меня куда более приемлема, чем вервульфа и я постарался освоиться в этом перевоплощении.

С сексом все прошло удачно (мускат как-никак!). Но вот потом посреди ночи в другой комнате проснулся сын и мы никак не могли его успокоить. Я тут же впал в страшную панику (специально описываю, чтобы было понятно, как действует ореховое мышление). То мне казалось, что я не уследил и ребенок отравился. То казалось, что его преследуют демоны, разбуженные моим призывом Анубиса и я носился по комнате вращая левой рукой, словно открывая ручку двери. Разве что «вон» не кричал. Демонов я этих как будто видел в темноте – вылезли из фильма «Константин».

Коллаж Факира

Вам-то, возможно смешно, а для меня эти «товарищи» — реальность первых детских воспоминаний. У меня в младенчестве был опыт клинической смерти. Не знаю, как уж он на меня подействовал, но потом я почти каждую ночь пробуждался и видел ИХ: темные фигуры, сотканные из тумана, тянущие руки ко мне. Я в ужасе вскакивал и перебирался в кровать к отцу. Он брал меня на руки и носил по комнате, фигуры перемещались в углы комнаты и тянули руки ко мне оттуда. Я думаю – то были Тот и Анубис. Им и невдомек было, как могла душа, чье сердце они уже собирались взвешивать, вдруг силами врачей была изъята из Инобытия и возвращена в круг жизни. Возможно, лучше бы она действительно осталась Там…

Потребовалось немалое время чтобы успокоить себя. Сын не унимался и я принялся его осматривать. Стал массировать ему животик – он успокоился и затих. Но всю ночь он меня не отпускал от себя, заснул только под самое утро и тогда только я смог уснуть сам.

На следующий день я постарался использовать данное ощущение единства с Анубисом при поездке в одно место, сила которого могла быть настроена против меня. Поездка прошла успешно. У места меня встретило несколько собак, которые как раз являются животными Анубиса.

В следующий прием муската и ипомеи я осознал, что животное в которое я превращаюсь – не волк. А собака как раз. Именно к собакам я испытывал мистический ужас в детстве, именно собака меня в детстве искусала, и собака же появилась на недавно обнаруженном мной месте силы. Хотя, в общем-то, в мире преобразованном между собаками, шакалами и волками разница чисто формальная: это практически одни и те же животные, способные и на преданную дружбу и на жуткое отношение к представителям своего вида (недаром в пару Анубису идет не женщина, а такой же собакоголовый Аупут, чье священное животное – волк). Когда я выключил свет (ровно в полночь), я почувствовал что сам вновь становлюсь собакой. В то же время собака как дух могла отделяться от меня телесного. Собака стала зализывать мне раны. В итоге я смог ощутить больное место так же хорошо, как свои мозги. Вскоре болезненные ощущения в месте раны исчезли.

Смех-смехом, а я до утра старался не смотреть в зеркало, чтобы не увидеть своего лица. Почему-то было страшно. А утром я стал учиться обращать внимание на запахи и вообще чувствовать себя собакой. Еще одно я понял. В то время как мое человеческое существо хочет самоуничтожиться, собака во мне страстно хочет жить.

Алиса здесь не выживет…

Столичные заметки

Предисловие

Нижеследующее написано во время поездки в Москву. Город, который я ненавижу больше, чем Томпсон — Лас-Вегас. Сам факт пребывания в нем, оторванный от семьи и дома, всего дорогого и привычного мне — способен был свести с ума. Итог закономерен: масса веществ (легальных), забивавших этот безумие вокруг каким-то подобием порядка, ритмичностью приема доз. Опереться больше было просто не на что! И уже после возвращения домой этот ритм не остановился. Лишь несколько бессонных ночей и мощный ипомейный трип вкупе с дикой физической болью и страстной молитвой к Амон-Ра избавили меня от этого.

Статуя Амон-Ра в Луксоре

Этот город заполнен Смертью. Он пропах ею. Я чувствую этот запах, он сводит меня с ума. Думаю, главная причина — метро. Когда миллионы людей ежедневно спускаются в царство Апопа, и передвигаются в нем, всего в нескольких десятках сантиметрах от гибели — это наносит свой отпечаток на все. Погибнуть вот тут, в толще Земли, без света и воздуха — что может быть ужаснее?

Рисунок из архива канала ЗУМ-1

Вещество делает меня свободным. «Нормальные» считают нас зависимыми. На деле, зависимы они! Зависимы от босса, от отношения окружающих, от денег, от моды, от государства, наконец. Перечислять можно долго. Сравните этот список с «зависимостью» от психоделиков. Так кто из нас зависим??

Под веществом я подразумеваю только психоделики. Другие либо захватывают тело, ничего не давая для духа. Либо принуждают к определенному психическому состоянию, возбужденному или транквилизирующему. Как и любая эмоция, это просто искажение восприятия, никак не связанное с разумом.

Ощущения от психоделиков с большой натяжкой можно назвать «приятными». Да, бывает эйфория. Но еще чаще переживания являются не просто страшными, а ужасающими. Лишь разум, пересиливающий эмоции, способен пройти такое испытание до конца.

Рисунок канала ЗУМ-1

Строго говоря, единственно, от кого человек должен быть зависим – это любимый человек. Только следует понимать – наша любовь к нему, это – НАШЕ отношение. Не более. Иначе любая любовь была бы разделенной. Но это не так. Отсюда и смущаться по поводу любви к веществу бессмысленно.

Разум существует только в рамках концепций. Если выдумана концепция «нормальности», то каждому «надо» вести себя в соответствии с ней (кто не хочет соглашаться с этим «надо», тому прямая дорога в психушку). Правда, не задумываясь о том, что концептуально это бред. Ни один субъект не напоминает другого. Все мы абсолютно ненормальны. Только у нас хватает мужества это признать!

Как только концепции, навязанные нам с детства («взрослых надо слушаться», «государству надо подчиняться», «конкурентов надо уничтожать», «денег мало не бывает» и т.д. и т.п.), перестают работать, наконец-то разум становиться хоть сколь-нибудь самостоятельным инструментом по исследованию мира, а не подстраиванию под социальную реальность.

Таким образом, ОСВОБОЖДЕНИЕ разума и ОСМЫСЛЕНИЕ мироздания, по сути, являются синонимами. Освободиться же можно, только испытав нечто, способное свести ВСЕ ценности социума к нулю. Я говорю, разумеется, о смерти. Поэтому наивысшей пагубой и наивысшей ложью является попытка монотестических религий придать смерти такой же моральный аспект, какой они придают жизни. «Подчиняйся и попадешь в рай», — принуждают попы. «Уничтожай неверных – и попадешь в рай», — талдычат муллы. Ха, а где у вас, господа, доказательства, что ваша точка зрения хоть сколь-нибудь отвечает реальности? Вы что, были МЕРТВЫМИ??

Забавно, я иду по улице и смотрю на них. Они идут гордо, как павлины, и с такой же глупой пышностью разворачивают свои «хвосты». Пережевывают новости, футбол, сериалы и еще миллионы и миллионы вещей которые НИКАК и НИКОГДА их не касаются. От которых их жизнь не зависит вообще. А вот такой простой ФАКТ, что они – КОНЕЧНЫ, они никогда не пускают в сознание. Интересно, что было бы, если бы приняли его. Стали бы они жить этой пустопорожней жизнью? Или схватились бы за волосы, завопив: «Что же я делаю??!».

Смерть как биологическое явление – чистая негация. Она отрицает все. Был ли человек праведником или грешил направо и налево. Конец один. Однако, как логический вывод из наблюдения разумного (надеюсь) существа за своей жизнью – это НАИВЫСШИЙ АКТ ЖИЗНЕУТВЕРЖДЕНИЯ. Кто его принял, а не загнал в самую глухую область своего сознания – то никогда не будет тратить свой бесценный дар существования на бессмысленное времяпрепровождение. Ему нет дела до временного и исчезающего. Он соотносится лишь с ВЕЧНОСТЬЮ, и только с ней соизмеряет свои поступки.

Реальность Смерти ощущается мной как сильное эмоциональное напряжение. Непонятно, откуда оно приходит. Нет никаких «объективных» предпосылок для него. Но, когда оно есть, приходит Смерть и забирает кого-то к себе.

Анубис — Первый на Западе. Бог перехода и всех торчков.

Хуже всего получается, когда я действую, исходя из желания добра людям. Типичный пример. В трамвай залезала старушка с тяжеленным пакетом (явно не рассчитанным на такой вес). Поднять его наверх по ступенькам она все никак не могла. Я рванулся ей помогать. Взял сумку, потянул… и тут он развалился! Пришлось схватить его за дно и дотащить содержимое до места посадки бабушки. Я отдал ей свой пакет, благо он был новый и целый. Вот как определить данное действие? Я помог ей или навредил? Как оценить?

Без творчества я потерян. Я пуст. Я поражен бессмысленностью бытия и мучаюсь от этого безмерно. Я ищу чем бы заняться, с ужасом понимая, что любое другое занятие – это блажь и бессмыслица. Когда я могу творить… тогда неважно, где я, как себя чувствую, есть ли у меня деньги и работа. Только через творчество я жив!

Хуже, конечно, то, что без семьи я потерян и одинок. С семьей же я не так счастлив как хотел бы. И стремлюсь убежать от нее. Таков губящий меня парадокс.

В Москве НЕТ МЕЛОЧИ, валяющейся на улице. В любом другом городе России ее завались. Она никому особо не нужна. ЗА НЕЙ НЕ НАКЛОНЯЮТСЯ. В столице, если вы увидели монетку под ногами — ее еще не успели схватить. Какой позор! Этот город, которому поклоняется вся страна, ПОКЛОНИЛСЯ ДЕНЬГАМ…

Москва забита стоматологическими кабинетами. У меня нет этому никакого логического объяснения. Они должны бы уже вымереть от дикой конкуренции. Но они существуют! Это факт! Единственное объяснение — на собранную со всей России мелочь москвичи ВСТАВЛЯЮТ СЕБЕ ЗУБЫ.

Единственное, реально единственное оправдание существования Москвы как столицы — это существование за ее мерзкой личиной золотого тельца ОГРОМНОГО КОЛИЧЕСТВА неформалов. Которым эта личина уже явно набила оскомину. Которые отращивают патлы, обвешиваються пацификами, и явно не работают на большого дяду. Среди них я, обычно чувствующий себя, как рыба на берегу среди гопья, был просто «еще одним кислотным фриком из королевства фриков». Братья! Мы победим!

Знание — сила. Собственно, благодаря этой, набивающей оскомину кое-кому истины, победит язычество. Поскольку можно воровать атрибуты, перевирать слова и убирать свидетелей (вы знаете, кто этим занимался и занимается). Но на новом витке развития ложь смоет, как прибой смывает песок и обнаруживает под ним, то, что столь же вечно, как вода — гранит истины. Которую мы не можем назвать и определить, поскольку она тверда как камень и текуча, как вода одновременно и вечно.

От дозе к дозе. Одно вслед за другим. Кто сказал, что человеческий организм способен выдержать ТАКОЕ? А кто сказал, что нет? Завтра может НЕ БЫТЬ. НЕ БЫТЬ В ПРИНЦИПЕ. Один дурак, нажавший ядерную кнопку, другой. Их не надо много. Громадный ПЕРЕДОЗ для всего мира — как вы выдержите ТАКУЮ ответственность? Правильно, как постоянный террор для всего остального человечества. «Не подчинитесь — мы вас!» Правда?! А мы — вас! Потому что у нас и так нет ничего кроме СМЕРТИ. И нам абсолютно, совершенно нечего бояться. Вы и так лишили нас будущего.

Сволочи, сволочи, сволочи. Из своих детей они делают свое подобье. Жалкое эгоистичное отребье, продающее всех и вся. И презирающее всех и вся. А ведь из детей можно сделать все, что угодно. Любящих и отдающих любовь окружающей планете.

Рисунок канала ЗУМ-1

У вас есть оружие. Браво. У нас его нет. У нас есть, то, чего вам не понять — способность с улыбкой счастья принять даже СМЕРТЬ. Хотя бы потому, что она избавляет от вас, думающих жить вечно, пока другие корчатся в муках.

Строго говоря, есть деяния реальные и абсурдные. Реальные — призванные поддерживать жизнь. Это рождение и воспитание детей, растениеводство и животноводство. Все остальное не прибавляет к этому процессу ничего такого, без чего в жизни НЕЛЬЗЯ БЫЛО БЫ ОБОЙТИСЬ. А, зачастую, все «достижения» современной цивилизации просто являют собой образчик бессмысленной жестокости, подобный «вершине технологии» — компьютерным играм. Один пиксель охотиться за другим. Браво!

Наблюдая нынешнюю европейскую цивилизацию, поневоле приходишь к выводу, что в ней все поставлено с ног на голову. Даже Алиса в зазеркалье кажется верхом логики по сравнению с тем миром абсурда, в котором мы живем. Сельхозрабочие, создающие пищу для всего народа, влачат жалкое существование и еле сводят концы с концами. Для горожан они — предмет презрения. Идеал горожанина — конечно же, нефтяники! Те, кто выкачивает из Земли ее кровь (с непонятными, между прочим, последствиями) и сжигает ее. Несмотря на явно разрушительные последствия их грабительской деятельности, они получают миллионы.

Если же посмотреть на «зарплаты» наших воспитателей, то создается впечатление, что это — парии, чья участь — убирать нечистоты. Как они выживают на эту нищенскую подачку совершенно непонятно. А ведь они растят НАШЕ БУДУЩЕЕ. Нет, в нашем Зазеркалье Алисе не выжить…

Мой последний трип

С утра принял кофеин. К вечеру решил принять ипомею, несмотря на боль справа в подреберье. Уже при обработке семян я понял, что партия будет мощная, но прием всего 4 капсул меня потряс. Даже визуально трип был превосходен. Я наблюдал пантеон египетских богов, перетекающий как на карусели.

Боль, между тем, сводила меня с ума. Сосудорасширяющее средство действовало слишком медленно. Хотя, говоря откровенно, намного сильнее этого страдания истерзанного тела — были муки совести. Поскольку трип неминуемо и очевидно, просто в силу своего СВЕРХСОЗНАНИЯ привел меня к тому, чего обыденное сознание скрывало от самого себя. Я бежал от ребенка, вместо того, чтобы бежать от опостылевшей личины наркомана. Я отбрыкивался от игр с ним под совершенно идиотским предлогом. Что типа, «я слишком стар, чтобы играть». С одной стороны, то была правда. С момента переживания своей Смерти я быстро продал современную игровую видеокарту (на которую была потрачена круглая сумма) и дистрибутивы игр. И увлекся позабытым чтением.

С другой стороны, какого черта??! Стар я или молод — не имеет в данной ситуации ну никакого значения. Сейчас — ЕГО ВРЕМЯ ИГРАТЬ, моего малыша. И никакие вещества и духовные устремления не смогут меня оправдать в глазах вечности, если я не обеспечу ему это время и эти игры!

…Что я могу сказать? С этих пор я позволяю себе добраться до компьютера только когда малыш спит. Все остальное время, как только я прихожу с работы, играю, играю и играю с ним. Хоть и валюсь с ног, но лучше я свалюсь с ног от его игр, чем от самого лучшего и безопасного наркотика на земле. И уже есть положительные результаты в виде повышения его речевой активности.

Конечно, и трипы бывают. Редко. В них моя совесть чиста — остальное время я рядом с сыном. Принял его. Не убежал, как трус, в ежедневный кайф.

Вот так вот жестоко действуют Растения Силы. Жестоко и доходчиво. По крайней мере, это касается кислоты, с ее потрясающей аналитичностью и беспристрастностью.

Just another freak in a freak kingdom.

Дегустатор ядов

Пролог. Удильщики

«Шаги без дороги под. Бурных вод, горных пород, прочих природ — нет. Чернота условна как то, что не есть свет. Лишь иного названия нет, способного отражать то, что не отражает ничего. И нечего отражать, если в достаточной степени позволить этому чуду быть честным. В полной мере чудесным. Равновесным. Но не в рамках свобод. Как явление — не существующих там, где нет и запретов. Это можно было бы назвать космосом, если видеть в этом красоту. Не твори себе путеводных звезд. Смотри!»

Так говорит себе в сердце своем, точно в тюрьме о двух камерах, Другая Рыба, плывущая в нем самом.

Вокруг нее Не Другие, но не недруги. Удильщики с огнями яркими, блеснами солнц из них же самих распускающихся, влекомые плывут. Вперед? В Неограниченном Ничем Нигде — нет и направления, равно как и движения. Нет. Лишь условно. По взмахам плавников, открывающимся мерно ртам, предположить примерно — не точно, но, наверное. Удят себя лишь самих красками миров и мотивами песней жизней, точно лампы пред их полостями пастей. Будто гвоздями, усеянных тем, что могло бы пережевать нечто, будь на то необходимость, и это самое некоторое переживание. Они — человеки внутри своих ламп, равно аки рыбы, эти лампы несущие. Однако там, где границ нельзя себе позволить, нет и «снаружи» как нет «внутри» — все одно.

— Почему у меня нет фонаря пузырящегося? Человеческая душа ли мне не по душе? — думает теперь Другая Рыба от первого лица, не имея представления о лице, как и лица того постигая лишь отсутствие.

— Вы друг друга настоящих как друзей не ведаете, — говорит Джинн человеку, заточенному в одну лампу, стоя за углом лабиринта его кошмара. — Лишь представлениями о другах своими собственными чините представления театральные, чтобы каждую секунду иметь вескую необходимость — жить. Для того лишь смерть придумали себе, точно контуром обвели пустоту вокруг, выделив себя в меловой отпечаток периода. Я же — отражение вашего бессмертия. — Тень, что проникает в самые ярко полыхающие лампы забвений. Здесь, где вы — не удящие демиурги, но человеки, а я все та же — Другая Рыба. Но нестерпим вакуум смысла для вашей мечтательной смертности во имя жизни. Так и вы устремитесь ко мне, выбегающие каждый раз из-за углов, и бросаясь в сердце кошмарной грозы вашего сновидения во сне, чтобы погрузиться в не менее вашу — явь во сне. Храбростью своею объяснив отрицание мнимых неопределенностей, которые определяют ваши ограниченности как вам принадлежащие. Жертвою облагородив простой природы благое беззаконие, заполнив любым представлением всякое отсутствие — яко тает вакуум от лица всего, что не есть он. Но если и есть чему таять, то вовсе не тому, чего и без того НЕТ.

В ответ на слова Джинна человек кричит истошными спазмами горла и бросается из-за угла ему навстречу, в следующий миг распускаясь утренним бутоном в холодных каплях росы своего страха — ровно так далеко от, чтобы страх имел достаточно прав, дабы считаться объектом искусства абстракций.

Нектаром целует пчелу.

— Буду путешествовать с мечтателями, позволяющими себе заблуждаться о путешествиях, — заключает мысль как сокамерника в сердце свое Другая Рыба.

Так плывет в созвездии Удильщиков, разрешающих себе иллюзию движения.

1. Волк.

Старик окидывает пространство взглядом, и я понимаю, что он безумен. Это видно по тому, как глаза его лгут духу света, постоянно отвлекаясь от его ночной пляски — срываясь, устремляясь взглядом в ретроспективу и обшаривая картины своего прошлого, которые, как это часто бывает у порога обратного рождения, предстают пред взором смотрящего со всей своей пронзительной явственностью, всегда достаточной чтобы так и стоять, вывернув голову назад, туда — в то-которое-точно-было. Достаточной, чтобы не иметь времени и желания посмотреть вперед, туда, где лишь скорое прекращение ждет его телесность. Смерть дышит в затылок его завернувшейся внутрь себя, вывернутой в прошлое, головы, дышит, и дыхание ее пахнет грядущим рассветом и дымом благовоний. Белесым волчьим силуэтом она сторожит его, ждет на одном и том же месте, верная, незнакомая, желанная и смотрящая в трех измерениях своими лицевой и профильными проекциями. Возможно есть и четвертая проекция, которая наблюдает внимательнее прочих, но она прямо обратна лицевой его проекции (лицевая блюдет временную дорожку, состоящую в свою очередь из множества проекций вариантов развития событейности, на перекрестке сбегающихся в одну точку пересечения сценарных веток), и вероятно, что четвертая блюдет то, что за границей плоти ждет его, но как Tо рассмотреть и живым остаться? А старик тем временем говорит в тишине и голос его, скрипуче-плачущего тона, похож на звук виолончели:

Такая осень… Листьев шорох под ногами,

Я никогда не восхищался их кровавыми телами,

И затхлый запах хвои, и слезливое стареющее небо,

Тоску сезона и ее предсмертный серый бред,

Я не способен лицемерно полюбить.

Уж лучше с зимнею оскаленною стужей,

С покойницей, не тронутой гниением снаружи

В постели биться, в лихорадке жара,

Уж лучше лета огнедышащим пожаром,

Спалить своих когда-то смоляных волос густые пряди,

Чем этой умирающей циничной бляди

Доставить удовольствие романтикой стиха,

Иль нот родившихся в меланхоличном настроении.

И только лес… Да, только лес осенний…

Способен вынести, пожалуй, с облегченьем я,

Где серых плит домов нагромождений нет,

Я помню: было восемнадцать лет.

И я тропой извилистой ночною

Скользил с пригорка в чащу сам не свой,

Услышал вой.

Чу! На поляне волк… Так замер тараканом-истуканом я в его глазах янтарных,

И отразился в них и напугал меня еще сильнее собственный мой страх,

Он загрызет меня добычи и охоты ради, так я думал, точно…

А волк лежит, у пня свернувшийся в клубочек,

Лежит, не шелохнувшись, и в его глазах…

Во время его рассказа я внимательно вглядываюсь в лицевую проекцию волка и, достигнув наконец правильной плотности взора, чему способствует медитативный и напевный автобиографический стих в исполнении старого маразматика, я внезапно выхватываю глаза волка во всей их ясности, отчего сам попадаю в поле его зрения и оказываюсь замечен им. Из правого глаза в левый, дугою подобной диадеме, или светящемуся нимбу, через лоб животного скользит луна в ее привычных фазах, начинаясь полнолунием в одном глазу и заканчиваясь полнолунием же в другом. Я замечаю подобные же диадемы, над головами профильных проекций, но не уверен, что и они состоят из лун. Волк жонглирует ими так умело, что вскоре я уже сплю и вижу эти белые пятна света как ослепительные юбки маленьких девочек-танцовщиц, кружащихся на черной сцене, освещенной редкими софитами, на которую я смотрю как бы сверху. Но я обязан проснуться. Открываю глаза. и понимаю, что плакал.

— Здесь были дети? — спрашивает старик все тем же протяжно плачущим тоном. — Здесь было много детей?-

— Никаких детей здесь не было. — отвечаю я. — Они тебе приснились. —

— Ах…- вздыхает старик грустно. Он поднимается с ложа и принимается расхаживать взад и вперед.

— Ах, что это… — бормочет он печально, — Тюрьма, тюрьма…-

Я смотрю на капкан, вмонтированный в мою ногу, и отвечаю бездумно — Тюрьма лишь для того тюрьма, кто камеру свою способен мерить шагом. Скажи, чем тело — не тюрьма? И чем тебе не заточение — жизнь твоя? И чем тебе весь мир — не ссылка? —

— Ах…- снова вздыхает он грустно. Тем временем я слышу нарастающий мистический звон, и вижу, как статуя Прокруста, представляющая собою антропоморфную фигуру, сваленную грубо из громадных каменных валунов, поворачивает к нам свою бесформенную голову, на которой вместо лица зияет большой циферблат часов. Звон становится громче, а затем часы распахиваются двумя створками в стороны, выпуская на волю неистовый рой пчел. Прежде, чем старик успевает опомниться, несколько из них метко жалят его в ягодицу, меня же ожидает несколько мгновенных уколов в бедро. Спокойна ночь теперь. Бесформенна тоска. И сны мои — зеленый дым перед глазами.

2. Пророк крадет пчелу

На пятый день боль и дурман отчасти покинули его, а отчасти стали его верными друзьями. Так думал он в сердце своем — Уж лучше пусть боль и дурман будут моими друзьями, нежели эти люди, что меня окружают. Потому, что боль и дурман уже мои, и лишь подружиться с ними — моя участь. Люди же, хоть и могут казаться друзьями, но не мои, и не так близки как боль, и не так честны как боль, и лживее дурмана, ибо он мой и ложь его — моя ложь. И так много лжи во мне, что чужой нет места в этом сердце, которое говорит. И так еще говорил себе он — Если станут говорить со мною, то что как не истину отвечать им? Истина — это данность, а ложь — искусство, так к чему мне метать бисер лжи моей в их разявеные рыла и разверстые пасти? Истина — горькая, жесткая трава для разума, тернии для того, кто облизывается жадным языком на звезды. Так к чему мне зажигать в его честь звезды лжи моей, не лучше ли терновником истины изодрать его душу? И так еще говорил он себе: если буду говорить истины им все время, то столкновение истин их на стыках и пересечениях не родит ли красоту новой лжи, которая станет скрытым телом моим и оружием моим на время заточения?

Так говорил он всем истину, как задумал. И когда двое оказывались вместе, истины их не соглашались с парадоксом взаимных противоречий, и шли войною мысли их друг на друга. И там, где они ломали копья свои непримиримо, змеилось тело его новорожденной ложью. Когда же расходились они, красные от гнева, не обретшие желаемого в своих спорах, так думал он — Воистину великие узники здесь собрались, и не стены этой тюрьмы, и не оковы этих цепей делают их таковыми, но стремление к истине. Ибо хотят видеть лишь ту плоскость истины, в которой живет бессмертие души их, но не желают видеть прочее. Подобны они глупцам, желающим обладать не всем драгоценным кристаллом, а лишь одной гранью его, в которой краше преломляется их отражение. Не потому ли ложь моя так ценна, что ограняет кристалл истины собою, ибо что есть неограненная истина, как не набор инстинктивных порывов под аккомпанемент младенческого хлюпания? Не потому ли тело мое тайное повторяет своими изгибами узор истинных граней, что новая ложь моя неуличима ни одною из истин, ибо уличение это уличило бы и саму истину в общих чертах ее, еще страшнее же того было бы для истины — соприкосновение линий ее с другой, противоположной истиной, что опаснее лжи в своем изнаночном подобии. Поистине новое рождается там, где оставляешь старое, не значит ли это, что оставляешь ты там самого себя, продолжая новым собою нести все то же, что нес до этого? Не так ли лжет нам время, не потому ли юный старик испугался волка, что тот все ближе за его спиною заигрывает с лунами? —

И прослыл он пророком, прослыл праведником в том сером краю. Тогда и срок освобождения пришел, а он все стоял у простертых ворот, ведущих на свободу, сжимая бумагу об освобождении в руках и о чем-то размышляя. Знал, что выйдет из заключения некто совсем иной, но знал ли последствия этого, мог ли солгать наперед, не рискуя стать истиной оттого? А потом он шагнул. — Прощай тюрьма! Капкан возьму с собой! — его донесся возглас. И пчелка одинокая, его догнав, ужалила прощальным поцелуем в щеку.

— Оставь свой рой, и я возьму тебя с собою. Моих садов живящий аромат — прелестнее медикаментов местных.

И уходя уносит он капкан. И пчелку золотую — как заколку в волосах. Уносит.

3. Поле ночного времени

Так шел он три ночи и три дня по горам и пустынным хайвеям, пока не сморил его глубокий сон. Тогда уснул он прямо у дороги и было ему видение. Видение же сие изложено здесь быть не может, ибо ложью великою пропитано оно, а кто умеет ложь твою видеть изнутри — не отберет ли у тебя завтра и истину твою, и тело твое?

Однако посреди ночи встрепенулся он, пораженный виденным, и стал совершать служение. Так пел он новую молитву свою, не зная что поет, и кто поет, ибо уши его в этот момент были глухи, глаза слепы и ум его глубоко спал в объятиях духа его. Лишь только пчела в его волосах могла слышать слова этой молитвы:

Склони главу свою и воздуха потоки пей,

Чарующие тени созерцай в светящемся безвременьем мгновении,

И едкий дым семи пожаров в коме о семи мирах — морей,

Дурманящий приют благоговения.

Ногтями соскреби с себя пески,

Семи святых обветренных пустынь,

Обрезки ногти — внуки бабушки тоски,

Смешай их всех с мышиной паутинной плотью,

И локоном своих седин,

И с пеплом соглашательств середин.

Стремись отважный и неистовый мой зверь,

Мой мертвый фамильяр, носитель лихорадки.

Возьми ж её ты от меня и унести с собой успей!

Мне принеси взамен ответы и разгадки.

Мечись, мечись распутный мотылек,

Сгорай и гибни пламенем объятый,

Молись, молись сынок на огонек,

Я все равно вернусь на день девятый.

Плыви, плыви по озеру ладья,

Семь отражений между снами, явью, навью…

Кончайся, чахни, досочка-тоска,

Бычок идет по твой живот, рыдает.

Склони главу свою и позабудь себя,

Стань миром меж стрелою и мишенью,

Стань мыслью, улизнувшей от стрелка,

Пока он убивал твое творение.

Такое отразится только раз,

В глубинной бомбе твоего кошмара,

Стань паузами между этих фраз,

Вращатель колеса Сансары,

Ты воплощен в звериных ликах мифа,

Медведей, вертящих земную ось.

И вкривь, и вкось.

Склони главу свою и позабудь себя,

Стань миром меж стрелою и мишенью,

Свистят они как пули у виска,

Мгновения мгновения мгновений.

Последние слова его однако стали совсем невнятны, а голос потерял былую живость, и продолжил он спать как ни в чем не бывало. А пчелка все думала — она ли фамильяр, и что все это могло бы значить? Какие разгадки она должна ему принести и какую лихорадку ей выпала честь носить на своем жале?

4. Живой не кастрированный верблюд боится головы мертвого кастрированного верблюда

Сейчас такие фокусы вытворяет каждый второй… — Говорит устало Харон, — Народ умнеет. Молодежь… Прыгает из одного сценария в другой в поисках лучшей жизни… Я думаю, люди стали даже слишком умны, слишком развиты для того, чтобы являться составными частями этой вселенной, они опасны для ее экологии и духовной целостности. —

— Ничто не может разделить дух, ибо там, где нет духа — нет ничего, а там где нет ничего, нет и прецедента. — Возражает веселым тоном Ква-Ко (полное имя Квантовый-Компьютер-Который -Думает-Что Он Бог) — Ничто не может угрожать Богу, ибо угрозе неоткуда взяться, кроме как из его же плоти, и некому угрожать, кроме него же самого. —

— Оно то понятно! — Отмахивается Харон, — Вечно ты все обобщаешь. У тебя только две крайности — Пиздец и Заебись. Не, ну я все понимаю, ты — компьютер… Но если вселенной не приходит пиздец, это не значит, что все в ней заебись, понимаешь? Внутри все может протекать совершенно различными процессами, и мы за эти процессы в ответе, каждый штришок узора, каждый уголочек времени. —

— Я включаю в себя все крайности, и все вероятности развития сценариев в спектре от крайнего пиздеца, до крайнего заебись, ограниченного лишь критическими длинами волн, что тем не менее преодолимо путем постоянной смены образа сознания наблюдателя, — Возражает Ква-Ко, — Я с уверенностью Бога тебе заявляю, что вселенной в полном смысле ее определения, не может угрожать ничто, ибо все что есть в ней, или может еще быть в ней, суть неизбежно — ее же процессы, то бишь любое действие является в ее контексте актом творения, ибо и плоть творящего — суть акт творения. В этом великая простота Творца. —

Харон вздыхает, понимая что так и не сможет донести тот чувственный оттенок смысла, который он вкладывал в свои слова до эгоцентричного компьютера, который-знает-все. (Думает что знает). В итоге Харон решает сменить тему, вспомнив старый анекдот о том, что дескать все компьютеры подобные Ква-Ко, выпущенные в количестве одной штуки, мгновенно расслоившейся на все реальности и сценарии при включении, снабжены веселой опцией: каждый раз, когда их кто-то спрашивает — что есть Будда? — они подобно детской игрушке выдают рандомный словесный ответ. Так Харон сидит некоторое время молча, а затем вдруг спрашивает — Эй, Ква-Ко, что есть Будда?

_- Залупа верблюда!- Не минуты не мешкая отвечает Ква-Ко все тем же своим позитивным тоном.

— Обкурился! — То ли всерьез, то ли понарошку обижается на него Харон и забирает у собеседника дудку.

Спустя несколько минут, оба опять тихо смеются.

5. Поле дневного времени

Шел он еще восемь дней и восемь ночей, останавливаясь на редкий и беспокойный сон, который однако не прерывался более никакими видениями. На рассвете девятого дня вышел он к полю. И поле было ржаво-бежевым пляжем бескрайним и пустынным, лишь узловатые железные наросты то там, то здесь, пробивались сквозь его пески, тянулись к небу. И были заостренные вершины их перепутаны паутиной проводов. А над пустыней белое солнце поднималось прогоняя с небосклона черную кляксу космической пустоты, и блекли звезды одна за другою покорно, лишь самые яркие из них еще пытались отчаянно докричаться до глаз путешествующего с ними, сквозь жаркое, ватное одеяло дня, разворачивающееся над куполом мира. Тогда поймал на себе солнечные пальцы, и глядя как пылинки струятся в ручьях его духа, понял, что вера его крепка и эфир этого мира достаточно тонок, и полетел тогда над песками, гонимый одной лишь только силой мысли. Мыслей же у него было много и полет его был стремителен. Но к середине дня многие вихри и молнии стали возмущать пространство вокруг, и ринулся он тогда стремглав искать укрытие. Так пролетая над одной из конструкций почувствовал внезапно как капкан сильнее стиснул ногу, а затем оказался притянут на плоскую, похожую на сковороду, вершину ее. И поднялся скрежет великий и явились из песков стены того же металла, подобные лепесткам сомкнулись они над головой странствующего-мыслью.

— Вот еще один гастарбайтер. — Смеется Харон, глядя на удивленно озирающегося незнакомца. — Смотри как окольцевали! На ногу глянь говорю. Недавно откинулся, не иначе. О, и заколка в волосах, пидераст что ли? —

— Не знаю как насчет пидераста, — Отвечает Ква-Ко, — Но точно — наркоман. Заколка то у него с секретом. —

Незнакомец тем временем поднимает бледное лицо к говорящим, рассматривая их, а затем поднимается и сам одним стремительным движением, отряхивает плащ.

— Паромщик! Deus ex machina! Я вас искал, но вы нашли меня скорее. Могу я вас просить о переправе? Необходимые бумаги есть. —

— Слыхал, как он тебя назвал Ква-Ко? — Смеется Харон. — Deus ex machina! И ведь метко, признай? Мне нравятся такие остроумцы. И смех и грех… Но вот вопрос, чего с них взять? Я клятвой скован помогать им… Но как противно помогать тому, в чьем кошельке так пусто…-

— Есть с собою что-то запрещенное? — Сообразительный Ква-Ко задает вопрос, не дожидаясь, пока его коллега завершит свою драматическую речь.

— Хватит сполна! — Многообещающе отвечает незнакомец, расправляясь в плечах и меняясь в лице, пчела же взмывает из его шевелюры и обнажает жало.

6. Мизантропия. Бюрократия

Харон:

Смотри… Смотри в глаза мои,

Коль зеркалом души они могли бы быть…

Но зеркало моей души — лишь отражение отражения

Любой людской души,

Которую мне проводить

Хватило равнодушного терпения,

Я вспоминаю как свободен был,

Когда животная энергия струилась гордо,

И как ее прекрасные потоки возносил

И формы этой скорбной не носил,

И маски с человечьей мордой

Вы вмиг переросли своих Богов,

Но как ужасно вы при том убоги,

Без лишних слов — творцы своих миров…

— Романтики с большой дороги — Довершает рифму Ква-Ко и умолкает.

В этот же самый миг, клиент по принципу переноса психологических переживаний, внезапно видит в глазах паромщика отражение собственной души. Над Стиксом раздается душераздирающий вопль. Испорчен трип.

Теперь Харон и Ква-ко стоят на том же берегу, где стояли ранее и спорили о духе. Мысли их напряжены и тревожны, ибо простирается пред ними Черное.

— Этого подвозили? — Вопрошает из черноты вкрадчивый глас, и в душах обоих рождается образ недавнего клиента.

— Подвозили, — Отвечает тут же Харон, — Горемычный такой. Похож на поэта. Но у него вроде все было…-

— Ты кто такой? — Грозно перебивает паромщика глас, — Представься — Имя, специальность?! —

— Харон, — нервно отвечает паромщик, — Перевозки. —

— Что за стремное погоняло такое? — Не унимается глас, — Нормально давай! —

— «…-…-… !!!» — Рокочет Харон свое имя на языке древних.

— Другое дело, — Снисходительно смягчает тон говорящий-из-черноты, — Документы значит имеются?-

— Имеются. — Недовольно отвечает Харон, — Но недооформили пока. У нас сам знаешь как — в первую очередь долг, бюрократия потом уже. —

— Понимаю,- еще более снисходительно звучит глас, — А что-нибудь запрещенное имеется? —

7. Стомы

Обнявшись, спят седые Стомы, соприкасаясь…

Их кожа, как кора деревьев, их веки — земляные комья

Прошиты переплетом корневищ-ресниц,

Громадны, недвижимы, слепы,

Храпят-мурлычут точно кошки,

Вибраций сонмом стонут поры кожи,

Вгрызаются, врастают пасти их в хвосты друг другу,

Смыкая неподвижный сексо-симбиоз.

Так дремлют много лет, и так друг другу внемлят

И вечно жрут себя по кругу.

Осеменяют и рождают , растят попеременно

То хвост, то зубы, то обиду, то любовь.

Город возвышался гротескным нагромождением мостков и башен, увешанных гирляндами веревочных переправ. Стоял он на спинах двух спящих чудищ, свернувшихся уютно и сросшихся друг с другом в ритуальной пляске вечности. И спины их подобно панцирям рапанов пестрели, покрытые цветной черепицей крыш и булыжной кладкой мостовых. К вратам же, ведущим в этот священный город, расположившийся так высоко и почетно на живом фундаменте, вела подвижная лестница, несущаяся рывками — одной скрипящей лентою вверх, одною вниз, управляемая импульсами одной общей нервной системы, которой обладали Стомы и совпадая ритмом бега с ритмом их сердец. И разномастная толпа паломников неиссякаемым потоком лилась по лестницам и вверх, и вниз. Средь них и я невзрачной тенью примостился точно невзначай.

У ворот же города, аккурат на входе, располагались священные столбы, являющие собою нечто вроде гигантских стеблей травы, уходящей корнями глубоко вниз и соединяющейся симбиотически с лобными ганглиями спящих исполинов. И стебли эти снабжены были множеством фрактальных отростков, на которые нанизаны были умелыми чародеями молильные колеса с подписанными на них алхимическими пояснениями. Однако же, несмотря на разнообразие торговых названий, разделить эти колеса любой желающий мог, как и все в этом мире материи, на два типа: черные и белые, добрые и злые, левые и правые… Вращение черного колеса мгновенно впрыскивало микроскопическую (в масштабах исполинских размеров Стомов) порцию яда-депрессанта, который всегда вызывал у обоих Стомов большую расположенность к печальным снам. Напротив, вращение белого колеса, не только вызывало у титанов доброкачественные сновидения, но и нейтрализовывало воздействие отравляющих веществ подобно антидоту. Так дух города постоянно пребывал в динамическом состоянии, гонимый то в уныние, то в негу руками паломников, вращающих колеса при входе на, и сходе с эскалаторов.

Служитель Бассейна Слез ходит в своей печальной маске, высоко задрав руками длинные полы черного одеяния. В одной руке он еще пытается удержать ритуальный ковш, которым должен зачерпывать слезы из бассейна для регулярного всенощного бдения, другой же рукой пытается он скрутить полы одеяния на боку в узел таким образом, чтобы их не приходилось постоянно держать. По тому, как напряжена его шея и трясется его дряблый подбородок, виднеющийся из под маски, заметно, что лицо его искажено гримасой то ли глубокой скорби, то ли отвращения, то ли смесью обоих этих чувств. Ступает монах по колено в кристалльно-прозрачных водах, которые суть — слезы Стомов, ибо соединен бассейн сложными системами со слезными каналами слепых исполинов. Исполинов, которые в последний сезон паломничества чрезмерно много плачут.

Плавают повсюду вокруг служителя яблоки, тарелки с рисом и прочие подношения.

Стелится дым.

8. Плащ

Деньги на метро есть? — спрашивает меня Парацельс, левитируя непринужденно на парящем над полом паралоновом коврике. В руке он держит небольшую тыкву, наполненную ароматным чаем. Вся лаборатория алхимика, находящаяся вдобавок еще и в подвальном помещении, затоплена слезами города.

— Мне казалось все несколько сложнее… — начинаю я свою философскую речь, отдавая себе отчет, что во-первых, в подземельях храма вряд ли стоят терминалы оплаты, а во-вторых — даже если бы все было так просто, у меня все равно нет денег на метро. Однако Парацельс прерывает мое излишне серьезное вступление звуками тихого бархатистого смеха своего.

— Тебе понадобится ритуальный плащ. Необходимо все обставить честь по чести — говорит Парацельс, — Служители чтут традиции веры с завидным трепетом, и не могу сказать, что догмы их и ритуалы так уж нелепы. Во всяком случае, они несравнимо полезнее и созидательнее, нежели лукавые увертки модернистов и анархистов, возомнивших себя мыслителями и просветленными… Им право уже нет числа. —

— Горе тому разуму, чье количественное число превышает качественное одиночество его. — заучено повторяю я что-то, слышанное мною еще в детстве, — Горе тому сердцу, чья половина бьется в чужом теле. —

— Еретические рассуждения, — морщится Парацельс. —  вот именно о таких новомодных, при том тлетворных идеях я и говорю. —

Он отхлебывает чай из тыквы и долго задумчиво щурится вникуда, после чего вдруг возражает:

— А знаешь, я все таки верю в любовь. —

Я ничего не отвечаю ему. Неважно, что озвученная мною фраза — стара как тот мир, за который так цепляется мой эксцентричный друг. Не удивителен мне и тот факт, что он верит в любовь. Остается лишь надеяться, что помимо способности к вере, он действительно способен любить.

Плащ оказывается сложнее разбудить, чем одеть. Распахнутый крио-саркофак, напоминающий одновременно капсулу сенсорной депривации и промышленный холодильник, издает неприятный химический запах. После того как симбионт, похожий на огромного чешуйчатого ската, начинает испускать стабильные электрические импульсы, я, раздевшись донага, опускаюсь в его объятия. Некоторое время он лежит неподвижно, а затем одним резким броском, подобно хищнику, коим отчасти он и является, симбионт обхватывает тело своей жертвы, покрывая все мои покровы новой плотью, разрастаясь и забираясь в ноздри, глубоко врастая в изнанку век и вонзая в мои сонные артерии свои пиявчатые хоботки. Импульсы тепла перемещаются по телу, растущему поверх тела, синхронизация чакральных каналов — последнее, что я помню.

Той же ночью служитель Храма Суицида, в неуклюже подвязанной на боку рясе, стоящий босыми ногами по колено в затопленной зале, пытается объяснить двум припозднившимся паломникам, что ситуация в обители определенно далека от удовлетворительной, и что предпочтительнее избрать другое время для входа в подземелья. Но паломники настойчивы и, похоже, не совсем трезвы. Один из них определенно местный горожанин — чародей и аристократ, что прямо следует из его манеры одеваться, о втором же говорить что-то конкретное гораздо сложнее, ибо он уже облачен в ритуальные одеяния и покрыт чешуей. Пока чародей спорит с монахом о греховности отказа в исполнении ритуала, приводя многочисленные цитаты из авторитетных источников, его чешуйчатый спутник вдруг падает плашмя прямо в толщу слез, обдавая спорящих обилием брызг. Мгновенно с телом паломника происходят удивительные метаморфозы: пестрыми бутонами распускаются на его боках и спине экзотические плавники. В следующий миг он — уже рыбина, носящаяся стремительно над полом храма. И монах, и чародей молча наблюдают за случившимся, а затем единогласно сходятся на мнении, что это добрый знак.

Быть ритуалу.

9. Беседы о людоедах

«Ныне у людоедов в почете гуманистические веяния философской мысли. Они носят винтажные пигменты вокруг глаз и придерживаются диет на базе синтетического белка. Оттого и людоедами их назвать можно исключительно условно, ныне сей титул — суть дань уважения культуре предков, их искусству, если угодно, но никак не прямое описание субъекта действия. Так, туристический бизнес, испокон веков представлявший собою в буквальном смысле — артерию города, (не существует иного способа добраться до внутренних святынь Стомов, кроме как во чреве людоеда), погребен теперь под модернистскими по своей сути и уродливыми по своей архитектуре фармацевтическими цехами, производящими собственно синтетический белок, который, по последним данным независимой алхимической экспертизы, может вызывать привыкание и суицидальные формы мысли. Да, заработок этих корпораций зачастую превышает показатели прибыли храмов Суицида, снаряжающих паломников в недра Стомов, но эти показатели не обязательно будут такими же стабильными все время. Любой обман рано или поздно вскрывается подобно гнойнику. Не стоит так же упускать из виду тот факт, что фармацевтические корпорации официально являются поставщиками черных молитвенных чакрамов, в то время, как изготовление колес, испокон веков было исключительным правом алхимиков. К тому же, новые поколения людоедов, в результате подобного вмешательства превратились из грозных демонов, глотавших людей заживо, в декоративное зверье, которому эти самые люди насыпают корм в лоток. А лоток этот, суть — жертвенный алтарь, к которому в славные времена приковывали девственниц.»

( Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Хогенхейм. Выдержка из статьи в безымянной опозиционной газете).

Беседа людоеда и паломника.

Паломник: — Исполни долг свой! Чти традиции своих достойных предков! Не каждый день кровавый пир в твоей тарелке, и не каждому достанется такая честь. Подобно диким пращурам своим, а не породистым мутантам в клетках.

Живого. Человека. Съесть.

Людоед: — Сомнения… Меня они гнетут. Я не сторонник дикого насилия. И просветленных мыслей в голове моих поток противится страстям внутри меня. Ведь люди нам дают питательный белок. И вкусный техногенный мусор. Осталось в прошлом пожирание кишок. Еби войну. Рождай искусство.

Паломник: — Что ж… Философия — опасный яд. И спорить в рамках философий — пусто. —

В этот момент чешуйчатая морда паломника распахивается, и из его рта чудесным образом вылетает громадная пчела. — Вот! Я тебе представить рад особый сорт — игла Прокруста.

Людоед: — Меняет дело… Что ж ты сразу не сказал, мужик? У нас достать такое не реально.

Паломник: — Ты сублингвально нас употребишь.

Людоед: — Чего?..

Паломник: — Положишь под язык — и все пройдет нормально.

Ротовая щель людоеда рассекает его пушистую, круглую тушу, обнажая ряды плоских заостренных зубов. И я захожусь криком.

10. Deus ex machina

Пусть город Стомов в мыслях твоих станет точкой на фасетчатом зрачке искусственного, но добровольного спутника, огибающего неспешно эту сине-зеленую планету об одном материке. И да растворится спутник ее в зубастом мареве хищного солнечного колеса, и да будет гибель его — ложью глаз твоих. А теперь превратится пусть солнце то в едва различимую точку света, которую разглядит дотошно в свою оптическую трубу обезумевший от осознания пространственно-временных истин звездочет, живущий за парсеки от условной сей точки. И да станет жизнь точки той — ложью в его глазах, ибо лишь призрачный смрад давно сгоревшей звезды слышит он глазами. Прыгают солнечные зайчики так далеко. Позволь, пусть покажет Придворный Бару мудрому сюзерену своему точку эту, гадая на внутренностях черного зайца, расползшихся алой медузой по зеркальному полу тронной залы. Прорастут тогда уголки бровей того, кто гордо занимает трон свой, морщинами горьких дум, поднимутся через лоб его к седым прядям волос, стиснутых обручем короны. Прошепчут губы его очередной приказ, и поймают шепот тот жадные уши стен, сплетничая друг с другом отражениями эхо.

В жертвенном ангаре воздух полнится стонами и плачем. Дюжина девственных жертв простирается на пыльном полу и пронзительно стенает. Все женского пола, все в белых кимоно и деревянных сандалиях. Пронзены пышные волосы их разноцветными спицами, нежная кожа умащена благовониями. Так лежат они стройным рядом и беспрестанно молятся. Прямо за ними, в темном углу ангара, неподвижно замер силуэт Машины. Машина стоит, обращенная мордой своею к разложенным на полу человеческим телам. Сквозь лобовое стекло Машины виднеется бледное лицо Верховного Жреца, облаченного в ритуальные светоотражающие одеяния, а так же маска безликого церемониального манекена, расположенного на соседнем сидении. Лицо манекена наделено лишь рудиментарными намеками на глаза, рот и нос… Тем не менее, выглядит он не менее встревоженным. Жрец снимает с шеи небольшой ключ и, вставляя его в замок зажигания, произносит молитву:

«- О, Великий Меркурий Монтерей, — произносит напевно жрец, — Прими же эти спелые и чистые плоды, испей сок их, пройдись по ним своими безжалостными стопами! Разгони вековую пыль мракобесия! Пробей стену темницы своей и поведай нам секреты могущества своего! — В этот момент жрец поворачивает ключ зажигания, а причитания и мольбы, наполняющие ангар, становятся оглушительными.

Но Машина не трогается с места. Лишь тусклый свет фар вдруг озаряет плачущие лица девушек, сигнализируя им о помиловании. Одна за другой они поднимаются с пола и поспешно семенят прочь, назад к своим семьям. Верховный Жрец же сидит в глубоком раздумии. Он включает магнитолу и долгое время молча слушает грэйтфул дэд.

— Почему Бог стал так милостив? — думает жрец, — И если не проявляет он более гнева своего и ненависти своей, не значит ли это, что разочаровался он в нас и покинул нас? —

И как только имеет он мысль об оставленности Богом, как понимает, что на заднем сидении Машины кто-то есть. В страхе бросает Жрец взгляд свой в зеркало заднего вида, но не находят отражения глаза его, упираясь в непроглядное черное.

11. Коннект

Пока Людоед лежит на своем покатом пушистом боку и блюет густой слизью вперемешку с клочками собственной шерсти, паломник осторожно поднимается на ноги. Край его симбиотического плаща изжеван и волочится комичным подобием фалд позади, точно не окрепшие крылья нимфы, только что пережившей линьку. Глубоко в утробах Стомов он бредет, навицируясь инстинктами своего органического аватара, по извилистым дорожкам-коридорам, разделенным не стенами, но бесчисленными вакуолями. Дорожки же, которых здесь повсюду великое множество, имеют удивительно правильную, волнистую (если взглянуть на них сверху) форму. Подобно сплетению корней исполинского древа сходятся они в одной точке, образуя гигантский сосудистый ствол. Внутри ствола же — хрящевые пластины винтовой спиралью уводят вверх, в пористый купол этой удивительной башни. Именно там находится Мавзолей, именно туда так стремится заплечный симбионт, сжимающий тело паломника своими экстатическими пульсациями.

В рваном заблеванном плаще, шатаясь, вваливается паломник в святыню. Кощунство ли? Нет, обычное дело. «Естество не несет в себе скверны. Разум же, не несет в себе естества.» Так думали бы мудрые Стомы, если бы они так думали. В центре пористого пузыря, хищно смыкающего свои любопытные стенки все теснее вокруг новоприбывшего просветленного, возвышается странная дугообразная скульптура неорганического происхождения. Скульптура представляет собою подобие громадной подковы, направленной округлой своею частью вверх и исписанной руническими символами рекламы ее производителя. Концы подковы, вмонтированные в пол мавзолея, довершаются массивными прямоугольными ступнями. Меж этих импровизированных дугообразных ног свисает нечто. И нечто это — святыня, искомая паломником, еще более жадно искомая его экзоскафандром. Святой Шлейф уже эрегирован, он набухает анестетиком и озирается своею слепою червивою культей, ожидая коннекта. Так паломник подходит ближе, распахивая руками свою карнавальную пасть, срывая с головы капюшон. Морда симбионта теперь безвольно свисает вокруг его взъерошенной головы, наподобие воротника. Паломник подносит Шлейф к лицу и тут же лишается оного.

Первый импульс после коннекта является техническим запросом пароля. Здесь я использую тайное знание алхимиков, в которое меня посвятил Парацельс, прибегая к древней магической руне QWERTY. Вход осуществлен.

Спустя еще несколько прошивочных импульсов, не имеющих, впрочем, в сознании никаких образов, могущих быть зафиксированными этим самым сознанием, я оказываюсь на первом уровне Бардо.

12. ὕβρις

Когда Этот-Один-Некто сказал — «Я буду твоими глазами»,- он забыл упомянуть, что мы будем смотреть внутрь меня…

Ноги обе мои теперь напряженно подпирают матово-шершавую гладь ледника, я притянут, прилеплен, подвешен к нему гравитации силой бесцеремонно-внезапно… Пусть поверхность под ступнями левой и правой (в любом порядке) станет океаном статично-безбрежным, или хотя бы покажется мне таковым с высоты головы, раскачивающейся мерно на вершине неподвижной фигуры меня.

(-Замри! — шепчет мне четырьмя интонациями Несомненный-Единый-Один) но я… я ослушаюсь, осмотрюсь наверняка, и настолько же наверняка — не увижу вокруг ничего. У меня нет в этом ложном откровении зрительных глаз, ведь они будут Им…( Он так сказал… или Он ими?) От перестановки глаз и Его-Эпичной- Бессмысленности в предложении данном — суть не меняется.

(-Замри! — вновь змеится шепот, с четырех сторон расщепляясь по высоте, обращаясь доминант-септ-аккордом. — Ты можешь просто блядь не шевелиться и не раскачивать этот ебаный ледник? Или как твои детские мысли его там нарисовали-придумали? Я сам тебе покажу…)

На этот раз я, наверняка ,повинуюсь. Не тут-то было — голова, что подобно плоду растет из шеи меня, опять начинает раскачиваться. Почему я подвешен вверх тормашками, а? Как нелепая перевернутая колонна-атлант, подпирающая бескрайний монолит, который теперь пусть мне кажется сводом морозных небес . С высоты незрячей головы без лица.

(-Вверх тормашками? Кто тебе это сказал? — вздыхает устало Все-Что-Угодно, — Разве НИЗ условно расположен не там же, где и источник притяжения тебя? Ты настолько склонен быть несчастным по своей природе, что предпочитаешь быть бьющимся в панике насекомым, приклеившимся к липкой ленте, нежели твердо стоящим на ногах разумным субъектом?)

— Это естественная особенность моего мозга! — возражаю я, — Стремление идти вопреки распорядку вещей… Физиологическая особенность мозга! Это мой больной протест!

(-Тогда болтайся вверх тормашками, — смеется Просто-Он, с четырех сторон вокруг упрямой перевернутой колонны-атланта, болтайся и смотри квартетом глаз, которыми я буду, как обещал.) Четыре оскаленных огненных пасти тут же вспыхивают вокруг моего атланта, распахиваются широко становясь глазами. Красный. Зеленый. Синий. Желтый. Выхватив из тьмы насекомое меня, они заставляют мой неподвижный стан расползтись по поверхности небесного ледника четырьмя цветными тенями крест-накрест. Теперь я вижу упрямого себя, как неподвижный центр яркого цветка четырехлистника. Такой смешной Я — упрямый цветок, выросший вверх тормашками. Почему несчастный? Я счастливый!

(- Пойдем — говорит Любой-Кем-Я-Его-Воображу — Посмотрим, как внутри тебя пусто -)

Цветок, являющийся мною, скользит плавно по морозному небу северным сиянием, квадроскопически наблюдаемым мною через Того-Который-Теперь-Мои-Глаза.

— Пусто? Да во мне бескрайние просторы! — возражаю я, но слышу звук, который четырежды смех, столько же раз саркастичный. — Я ведь могу обойтись без тебя! — обижается мой цветок. Насекомое Я в его центре смешно барахтается. — Вот смотри!- цветные лепестки-тени расползаются под растущими от любопытства огненными очами, сливаются в единое целое. Теперь это не цветок, но радужка громадного глаза, а в центре черным пятном я расширяюсь зрачком, стремительно разбегаясь в стороны, толкая-раздвигая выше упомянутую оную. В морозном небе растет и ширится черная прореха. Нет краев. Я могу расширяться бесконечно.

(- Я придаю тебе края, очерчивая своим светом, идиот, — смеется Разочаровавшийся-Во-Мне — Твоя ὕβρις — смертный грех. Прощай. И я тебя прощаю.)

Когда Этот-Четырежды-Никто сказал -»Я тебя прощаю»-, он забыл упомянуть, что мы больше никогда не встретимся.

13. Супермаркет бактерий

Вслед за лицом исчезает и личность, уже не знающая, впрочем, зачем могло быть лицо и что оно есть такое. Так не достигает и не постигает паломник второго Бардо, ибо не может там быть ни достижений, ни постижений, ни паломничества. Однако Стомы, не ведающие себя и о себе ничего более простого, или более сложного, нежели вся вселенная вместе взятая, не способны и сообщить ничто, кроме оной всей.

*

— В этом и есть цель суицидального таинства, которое — суть тоника разрешения парадокса личностности, — говорит сонным бархатным своим баритоном Парацельс, стоя в подтопленном супермаркете бактерий. Говорит истину непринужденно, точно сплевывает, отрывая костяную трубку от своих потрескавшихся губ и отмечает, что собеседник его не случаен, как любой незнакомец, которому ты вдруг сообщаешь однажды истину. Но что за непростая улыбка расползается по этому простому лицу?

*

Тем временем, давным-давно и в далекой-далекой реальности, ноги Верховного Жреца гулким топотом пачкают тишину дворцовых покоев. — Как убить Ангела, если его смерть есть залог жизни системы, которую он же и оберегает? — запрашивает Жрец, тыкая пальцем в амулет, свисающий на шнурке с его жилистой шеи, при этом не замедляя бега.

*

Пузырчатый купол органической башни в утробах Стомов теперь сжался плотным гандоном вокруг подковообразной статуи и инородного агента, растворяя на элементарные составляющие его внешние покровы, усиленно пытающиеся, в свою очередь, лгать памяти Т-клеток безжалостно атакующего их, иммунитета.

*

Незнакомец, не меняя своей улыбки, пронзает тело Парацельса заостренным гусиным пером, сознавая, что атакует уже иллюзию, в то время, как алхимик, проглотивший целую упаковку соответствующих бактерий, разрастается под стеллажами супермаркета узорчатым мицелием в своем отчаянном побеге.

*

Верховный Жрец распахивает створчатые двери тронной залы и громогласно призывает своего сюзерена. Однако трон пуст, лишь придворный Бару замер в оцепенении неподалеку от своего жертвенного зайца. Но оцепенение прорицателя длится недолго. — Владыка! — Вновь надсадно орет Верховный Жрец в тишину тронной залы, не обращая особого внимания на оракула. И невнимание его оказывается подобно смерти его.

*

Черное стремительно пожирает мицелий, прорастающий то там, то здесь грибными телами. Пестрые банки бубонной чумы, броские упаковки филовирусов и белесые коробочки бренда «каждый день» разлетаются в стороны. Катятся по полу тележки на колесиках. По громкой связи к кассам просят пройти главного управляющего.

*

Жертвенный нож входит в бок Верховного Жреца, и тот изгибается, оседая на пол, слушая собственный хрип. Однако в момент, когда его мозг перестает мыслить и, как следствие, существовать, он переносится в альтернативную сценарную ветку бытия, (ибо где еще ему остается мыслить и существовать?) и там получает не столь смертельное ранение. Так замирает он на зеркальном полу, притворяясь мертвым, что выходит у него — по старой памяти — весьма правдоподобно.

*

Черное успевает пожрать весь мицелий прежде, чем грибница расползется к выходу. Лишь последний гриб прорастает совсем близко к кассам и оказывается тотчас в руках главного управляющего. Но, ни мгновением позже, чем тот же самый «тот час,» оказывается главный управляющий обернут и расплющен Черным. Однако, при повторном и крайне замедленном просмотре записи с камер наблюдения супермаркета, можно заметить, что еще за долю секунды до этого, управляющий охвачен вихрем кислотного пламени и рассыпается в прах, таким образом, что Черное пожирает собою пустоту. И имея пустоту своею природою, не сразу обнаруживает подвох.

*

В ту же самую долю секунды, до условно обозначенного «тот час», Парацельс вываливается из камина собственной лаборатории, охваченный пламенем, гаснущим, впрочем, почти сразу в холодных слезах Стомов. Укутанный серым дымом и перепачканный черной жижей мокрой сажи, устремляется он к выходу на улицу.

*

Охранники в супермаркете принимаются за свою работу: они прижимают ладони к щекам и истошно визжат.

14. Улитка вечности

Ангелы, одетые в белое до пола, высятся до потолка. И Владыка государства подле них, подхваченный их могучими десницами выглядит таким напуганным и жалким, точь-в-точь, малое дитя, ведомое своими строгими родителями. Два Ангела Небесных и Король — приближаются все трое к центру подземной лаборатории, где, помимо них, еще множество суетливых душ занято служением своим. То там, то здесь снуют операторы в белых тогах и зеркальных диадемах. В центре же лаборатории, подобно главному котлу преисподней, высится Чаша Творения. Точно паутиной окутана она тенетами нитей, по которым бегут беспрестанно заряженные частицы духа. И десятки десятков операторов несут свое бдение, снимая сотни единиц показателей состояния со священного Грааля и не менее священного животного, обернувшегося собою вокруг Чаши, ибо священны они в единстве своем и ничтожны врозь. Животное то — божественный ткач вечности, имя которому Уроборос.

Более всего походит Уроборос на гигантского слизня, лишенного, впрочем, любых намеков на внешние сенсорные органы. И переливается тело его беспрестанно радужными узорами, и ни один узор не может быть повторен ни кем-то извне, и ни самим Уроборосом не может быть воспроизведен дважды. Плотно вжимаясь клейким брюхом своим в поверхность Чаши, скользит он по кругу, точно котенок, гонясь за своим хвостом. При этом поверхность его брюха, покрытая бесчисленным множеством микроскопических выростов, так же претерпевает беспрестанные метаморфозы, меняя зернистость и форму узора подошвы, отчего Грааль наполняется изнутри неповторимой музыкой творения, которую, впрочем, услышать способен лишь тот, что и заточен внутри сосуда. Так лжет Уроборос великому и опасному Врагу, окутывая, оплетая его плененный разум своею матричной вселенной, ибо, если только раскусит Враг обман, мгновенно разрушит он и иллюзию — настолько силен. Вселенная внутри Чаши пульсирует и бьется, и беспрестанно пульсирует и бьется в ней Черное.

Прорастает Враг полиморфными грибами в девственном лесу своего сознания. И тут же из почвы приходят черви, питающиеся его телом.

Ютится Враг говорливыми птицами на ветвях деревьев, растущих вверх тормашками прямо из каменного свода бирюзовых небес. Но оказываются плотоядными деревья те и пожирают каждую птицу, рыгая хищно пестрыми перьями и расцветая радужными бутонами своих желудков.

Приматом, беспокоящим свое отражение в шустрой глади ледяного ручья, познает Враг самого себя и выделяет вдруг свое Я из окружающего мира. Но тотчас получает пулю в лоб от высокоразвитого существа, одетого в черную униформу и респиратор. Подобные же каратели в масках прочесывают округу в поисках его соплеменников. То и дело воздух разрывают пулеметные очереди и истошные вопли.

Объектом искусства в стиле кубизма, на белом холсте, на белой стене белого дома, затаился теперь Враг. Но вот шипящая струя алой краски оскверняет собою его тело. Пульверизатор лихорадочно трясется в руках кислого хиппи, подверженного синдрому Стендаля.

Отшельником-альбиносом медитирует теперь Враг на зернышко дикого риса, лежащее в его дипегментированной ладони, паря на тесном окаменелом черепе метеорита в безжизненной пучине беззвездного космоса. Но ядовитая змея уже выползает из глазницы-норы…

— Ну что, снимем слизняка? — спрашивает один из Ангелов.

— Жалко паразита, — говорит снисходительно другой, — Может чашу лучше расколем? —

— Нет, нет! Только не чашу! — испуганно хнычет Король, — Грааль — древняя реликвия! Символ власти нашего рода и сердце всей державы!-

(- Владыка! — доносится вдруг откуда-то из тронной залы приглушенный крик Верховного Жреца.)

— Ты смотри на него, — ухмыляется вновь Ангел, заговоривший первым. — За державу ему обидно. Ну, мне лично без разницы, слизняка что ли прихлопнуть? Может ты сам решишь?

— Я так считаю, — говорит второй Ангел, — Слизняк живой, а чашка нет. Вот и разговор весь!

Ангел небрежно вздымает длань, и чаша расходится пополам.

— Владыка! Постой! Мне было откровение! — Верховный Жрец врывается в подземную лабораторию, зажимая кровавую рану на своем боку. В бессилии он обвисает на перилах, глядя, как у расколотого Грааля стенает в неудержимом припадке горя его Сюзерен. Ангелов нигде не видно.

Отшельник сжимает зернышко в кулаке и понимает вдруг, что и его скудный ужин, и его тесное пристанище, и он сам, и даже чернота вокруг — едины и не существуют. Ядовитая змея уже впилась ему в ногу, но в чью ногу она впилась, и кто впился в чью-то ногу? Так разрушаются вдруг оковы майи и Черное обретает волю.

Эпилог. Удильщики

«Шаги без дороги под. Бурных вод, горных пород, прочих природ — нет. Чернота условна как то, что не есть свет. Лишь иного названия нет, способного отражать то, что не отражает ничего. И нечего отражать, если в достаточной степени позволить этому чуду быть честным. В полной мере чудесным. Равновесным. Но не в рамках свобод. Как явление — не существующих там, где нет и запретов. Это можно было бы назвать космосом, если видеть в этом красоту. Не твори себе путеводных звезд. Смотри!»

Так говорит себе в сердце своем, точно в тюрьме о двух камерах, Другая Рыба, плывущая в нем самом.

Вокруг нее Не Другие, но не недруги. Удильщики с огнями яркими, блеснами солнц из них же самих распускающихся, влекомые плывут. Вперед? В Неограниченном Ничем Нигде — нет и направления, равно как и движения. Нет. Лишь условно. По взмахам плавников, открывающимся мерно ртам, предположить примерно — не точно, но, наверное. Удят себя лишь самих красками миров и мотивами песней жизней, точно лампы пред их полостями пастей. Будто гвоздями, усеянных тем, что могло бы пережевать нечто, будь на то необходимость, и это самое некоторое переживание. Они — человеки внутри своих ламп, равно аки рыбы, эти лампы несущие. Однако там, где границ нельзя себе позволить, нет и «снаружи» как нет «внутри» — все одно.

— Почему у меня нет фонаря пузырящегося? Человеческая душа ли мне не по душе? — думает теперь Другая Рыба от первого лица, не имея представления о лице, как и лица того постигая лишь отсутствие.

— Вы друг друга настоящих как друзей не ведаете, — говорит Джинн человеку, заточенному в одну лампу, стоя за углом лабиринта его кошмара. — Лишь представлениями о другах своими собственными чините представления театральные, чтобы каждую секунду иметь вескую необходимость — жить. Для того лишь смерть придумали себе, точно контуром обвели пустоту вокруг, выделив себя в меловой отпечаток периода. Я же — отражение вашего бессмертия. — Тень, что проникает в самые ярко полыхающие лампы забвений. Здесь, где вы — не удящие демиурги, но человеки, а я все та же — Другая Рыба. Но нестерпим вакуум смысла для вашей мечтательной смертности во имя жизни. Так и вы устремитесь ко мне, выбегающие каждый раз из-за углов, и бросаясь в сердце кошмарной грозы вашего сновидения во сне, чтобы погрузиться в не менее вашу — явь во сне. Храбростью своею объяснив отрицание мнимых неопределенностей, которые определяют ваши ограниченности как вам принадлежащие. Жертвою облагородив простой природы благое беззаконие, заполнив любым представлением всякое отсутствие — яко тает вакуум от лица всего, что не есть он. Но если и есть чему таять, то вовсе не тому, чего и без того НЕТ.

В ответ на слова Джинна человек кричит истошными спазмами горла и бросается из-за угла ему навстречу, в следующий миг распускаясь утренним бутоном в холодных каплях росы своего страха — ровно так далеко от, чтобы страх имел достаточно прав, дабы считаться объектом искусства абстракций.

Нектаром целует пчелу.

— Буду путешествовать с мечтателями, позволяющими себе заблуждаться о путешествиях, — заключает мысль как сокамерника в сердце свое Другая Рыба.

Так плывет в созвездии Удильщиков, разрешающих себе иллюзию движения.

Остановка Гоголя

Вишни в тотем темнотейности срывались не достигая дна, но свободы затейливой одиночества половин колдуна.

Под страхом смерти живы страхом, когда почти бессмертие в природу человека заползло, и страх ушёл, искусства упразднились, тогда и породили люди гидру. Стало хорошо. Из бЫло малого лучшее лишь не взошло.

Пусть тогда только Луна черная.

И вместо неведомого бога доверили жизнь мудрецам Вирту. Сейчас могу сказать, что человека, которого я видел, последнего, говорившего о призраке мудреца уж и нет в живых, как его звали.. что то на Н, да и неважно уже, был ли он свидетелем скомканным из греха, склонным к фантазии, неправд иллюзии, самообмана? Уже и не помню своего плана.

Вокруг.

Тени Дверей леса ползли своими боле-немерными гипЮрами диких листьев стекольно прислушивались к огню в центре нашего разговора.

— Почему не дал дожить мой сон?)

— Постепенно стало рождаться все больше спокойных, безмолвных, отдалённых.

— Разговары с нейросетьми. Аутичность страшиться и тянется к разговорам с людьми. Там мы все превратимся в книгу! Но в ней непослушные закорючки, и ничего непонятно! То пусто, то плаксой чтец оставляет кляксы;

То ветка за палку палатку кусает ночью взбитыми небесами, я отвлекся на камень, видом о третьих лиц спотыкаясь через кубрики, постоянно пытаясь остаться на полосе здоровья, неся ненужное пламени не светящееся пледа знамя. Унизительно некуда одеваться,

А главное, не во что и некем.

— Тайники передай колесницей по рациональное. Перекрошево околесицы сниться собственное сознание: вот не получиться, что я себя не брошу, не выношу, не вынесу. Придется подниматься, до следующего, колодца полого древка Молота.

— Ты молодцом. /Эх, молодца)/ Не стоит даже пытаться бороться теперь_

Вид от первого подлеца. Пелёнка плевра громко вспарывается.

Это у тебя от отца.

Как и пол лица, тоже полуяном легко расходится, как ором с восходом драться.

Для себя станешь сам архетипом праматери и праотца. Вечно трахаться.

…Где ты был, папа?

Убери руки с лица! На кого теперь злиться? Я ждал, когда ты умрёшь, чтобы ничего не сказать убийце…

Нет у слов больше этого текста, как и смысла. Потец сотри. Собирается.

— Не знаю из-за чего вы всё более, я, простите, я не знал, что вы улыбаетесь от такой же боли, которой живя, казалось, всё чётко, точно, хаотично разрушал, хотя бы честно. Но Какого Черта двуликого бога вкушал?

Думал, что так вы, простите, прОсите обмануть меня. Я давал. Не думал что создаю бессознательного всему и вся мщения капитал. Приятного аппетита, кушайте. Это не мазохизм Сизифа. Но вы просили, что думали обо мне, то и отдавал.

Незаметно тогда армию чаш несущих, фантазии о любвницах яда несуществующих, не дотянул раздавить его каменным солнцем шипами Прометея его же клычьями кобор, иллюзий так армию он из пазлов Кракена против нас всех во мне собирал.

Тело расслаивалось этим временем. Вы надумали ману личности, души бессмертие и астрал,

но оказалось, — чужая игрушка изнутри вилась клубком эха зацикленной на себе прослушке, тонкий Лори предупреждал об этой игрушке

_

Зверя моего боящегося темноты,

Забрасывая пропасть словами.

Также и стих — песок каменный у воды

Тысячилетия ждал в книге запахов

У следов огранённой взглядом

волны, гасит ветер вОлн своих крылья.. Вторая тень, укрываясь у тебя внутри, от него грибками — шляпами, ради Вестника Мод и её пустоты,

Для неё оказался слишком я неопрятным,

и когда стоял вас посреди, делали вид замечаний, будто правды не знаете, будто никогда не узнаете, будто и не хотите меня вы. В этом и было ваше отчаяние.

Рук своего плетения, споклоняемы стали растениям_ уподобились им в белый шум-тишь будто бы не забвения, но лишь на Одина глаз одИн прозрения.

Ещё, и ещё раз: Будто-Бы. Забывая глазницы второй простоту, создавав фрикционно понятие пустоты — забытое изобретение.

Знаю, что нельзя с тобою на я.

Но захотелось же так радости тактильных фракталов, они ощерились, — гематита глянцевые углы. И в страхе во что то уютно женское, обратно спрятался ты.

Древняя Су скользит беззвучными стопами…

Древняя Су скользит беззвучными стопами, пересекая неспешно свой пышно цветущий сад. Бесконечность оттенков и полутонов окружающей ее роскоши скрывается застенчиво сейчас в вечернем сумраке, но точно ангельскую песнь слышит Хозяйка Цветника, внимая ароматам сада. Похоже, что и сегодняшний гость ее — беззаботный, но одаренный знанием мужчина из племени Бан, которому совсем недавно она сказала, что Древняя Су переводится на его родной язык как «Старая Ведьма», и поднесла приготовленное лично для него волшебное зелье, переполнился теперь тем же самым возвышенным и счастливым чувством. Там, где под сенью увешанных тяжелыми наливными плодами кустов только что прямо на травах возлежал гость, теперь чернеют лишь очертания курительных принадлежностей, а в воздухе нависает сизое облако горьковатого дыма. Самого мужчины, которого Древняя Су знала как РА-гу, нигде не видно, однако по доносящемуся из-за живой изгороди его нетрезвому голосу, распевающему какую-то неказистую песню, становится точно понятно, что гость только что покинул сад через небольшую арку-проем в живой изгороди и отправился на морской берег. Тем более, что так он поступал практически каждый раз, когда Древняя Су подносила ему зелье. Его излюбленным местом была каменная гряда, расположившаяся у самого берега моря.

Немного помедлив, Хозяйка все так же неспешно и беззвучно скользит в направлении темного арочного проема, ведущего на побережье. Один легкий, слегка небрежный жест ее руки — и сад озаряется золотисто-масляным светом многочисленных фонарей, другой жест — и в руке Ведьмы как по волшебству появляется большая сиреневая накидка, которую она тот час набрасывает на плечи. Добравшись до проема, Су замирает, глядя на простирающуюся пред ее взором панораму морского побережья. Съеживаясь непроизвольно в налетающих на нее порывах хищного ветра, Су уже знает, что близится большая буря. Вместе с ветром до ее ушей вновь доносится нетрезвый голос РА-гу. Где-то впереди он беспечно шагает навстречу бушующему морю, пошатываясь и переваливаясь с ноги на ногу словно огромный младенец. Глядя вслед своему гостю, Ведьма пристально созерцает все происходящее. Кажется, будто что-то внезапно ее настораживает… Что-то помимо надвигающегося шторма. Пытаясь привести свои мысли в порядок, как это заведено у Древних, она начинает думать стихами:

Он выходит неспешно на берег

И идет по песку,

Оставляя на нем босые следы,

Вдаль навстречу волнам,

Под холодным, чернеющим небом,

Всем ревущим, соленым ветрам,

Открывая свое простое лицо.

Он поет обо всем,

Что сегодня случилось,

Что завтра хотелось бы сделать,

Он смеется и пьет

Из забытой бутылки

Хмельное вино… —

«- Зааавтра будет дееень», — запевает РА-гу весело и нетрезво, — «Каждый новый день — это праздник, новый праздник! Мне не лень работать под солнцем, потому что вечером я отдохну. Потому что к вечеру солнце тоже устанет, оно приляжет на холодные волны. А я присяду на теплые камни, буду пить вино и буду песни петь, пока не усну…»

Продолжая петь свою простую песню радости, РА-гу начинает неуклюже, но задорно пританцовывать, переступая с ноги на ногу. Он словно бы не замечает как порывы холодного ветра обдают его полуобнаженное тело тучами ледяных брызг. Пустая наполовину винная бутылка с тихим бульком болтается в руке РА-гу, периодически взмывая своим горлыщком к его губам. Тогда задорная песенка прерывается, чтобы через мгновение зазвучать вновь, развернувшись новым немудреным куплетом.

РА-гу движется к небольшой каменной гряде, расположившейся почти у самого моря, совсем недалеко от того места, где растущие прибойные волны разбиваются о берег. Когда до его привычного места отдыха остается около трети пути, он внезапно замечает темный силуэт сидящего к нему спиной человека. Человек одет в черное и почти сливается с выступающими из прибрежного песка валунами, словно бы вырастая из них своими очертаниями. Он сидит к РА-гу спиной и лицом к морю. Неподвижный, как сами камни, на которых он расположился.

РА-гу, заметивший незнакомца не подает виду, он все так же напевает вслух и приплясывает. Тем не менее, он бросает осторожный взгляд назад, туда, где остался освещенный теперь яркими огнями фонарей, покинутый им совсем недавно райский Цветник. В проеме живой изгороди он видит силуэт Хозяйки, такой же темный и неподвижный, как и силуэт незнакомца. Лишь видно как развеваются полы просторной накидки, в которую завернулась она, чтобы уберечься от порывов растущего ветра.

— Неужто сегодня и кроме меня у Старой Ведьмы назначены были гости? — думает РА-гу, вопросительно глядя в направлении женщины, ожидая не подаст ли она ему какой-нибудь знак. Но хозяйка, по прежнему неподвижная, словно бы и не замечает его замешательства.

— Сейчас все узнаю сам! — решает про себя РА-гу.

— «Вижу кто-то сидиит…» — затягивает он очередной куплет все тем же веселым голосом и, продолжая пританцовывать, уверенно приближается к незнакомцу…

Когда РА-гу взбирается на большой плоский камень неподалеку от странноватого мужчины, вечерняя тьма, окутывающая неподвижную фигуру незнакомца, словно бы сгущается еще сильнее, а по коже РА-гу пробегает неприятный морозец, совсем не похожий на тот озноб, причиной которому могли бы служить порывы промозглого морского ветра. Во всем происходящем, кажется, есть что-то особенное и очень странное, словно бы выкурив Зелья Хозяйки и выпив забытого кем-то на пляже вина, РА-гу невзначай стал персонажем одной из тех поучительных сказок, которые так любят пересказывать на праздниках старейшины его деревни. — «Точно зелье! Верно все дело в нем!»- думает про себя РА-гу, пытаясь унять растущую тревогу. С непринужденным видом он усаживается позади незнакомца, скрестив ноги и ставит перед собою уже почти пустую винную бутылку. Поверхность камня жесткая и влажная все еще хранит тепло дневного светила. Как бы невзначай РА-гу бросает один, а затем и второй быстрый взгляд в направлении неизвестного, который по-прежнему неподвижен.

Вблизи фигура незнакомого мужчины кажется какой-то противоестественно большой и не вполне пропорциональной. Рассмотреть его подробнее мешает просторный плащ с высоким стоячим воротом, наброшенный им на спину и почти полностью скрадывающий все его очертания. Иссиня-черная, удивительно гладкая и плотная на вид материя плаща, покрыта бусинами мелких водяных брызг. У РА-гу сразу же создается такое впечатление, что подобная материя, вероятно, вовсе не промокает и не пропускает влагу. Пара неожиданно грубых и крупных швов наискось рассекают поверхность странного одеяния таким образом, как если бы скроено оно было из трех довольно-таки бесформенных кусков разного размера. Более всего то, из чего сделан плащ незнакомца, походит на дубленую кожу, покрытую глянцем, однако РА-гу, как и все мужчины своего племени неплохо осведомленный о мастерстве выделки кож, никогда еще прежде не видел такого материала.

Теперь уже с неприкрытым любопытством разглядывая спину незнакомца, РА-гу вдруг замечает, что складки этого странного плаща будто бы еще покрывает какой-то мелкий узор, складывающийся из невероятного множества маленьких и выпуклых точек, выстраивающихся в замысловатые линии, которые в свою очередь свиваются в еще более замысловатый и завораживающий глаз орнамент. Когда РА-гу концентрирует внимание на этом, поначалу едва различимом рисунке, точки, из которых состоит сам узор, кажется, становятся все отчетливее и испускают едва различимое холодное синеватое свечение. — «Проступают совсем как звезды в ночном небе, когда во всей деревне гасят огни», — завороженно думает про себя РА-гу, глядя как в очередном мощном порыве ветра удивительный узор, открывшийся его взору, начинает неистово плясать, превращаясь в стаю мечущихся светлячков. -»И звезды не ведали, где им пастись,» — внезапно раздается в голове РА-гу его собственный голос, произносящий не вполне понятную ему фразу в какой-то странной молитвенно-напевной манере. Происходит это настолько отчетливо и одновременно так неожиданно, что РА-гу резко вздрагивает, будто бы стряхивая с себя колдовское наваждение. «Зелье Хозяйки дает мне Знание!» — тут же соображает он и понимает, что несколько мгновений назад был подобен полевой мыши, загипнотизированной пляской ядовитой змеи. — «Ведь и этот звездный узор мне привиделся в каплях воды?» — РА-гу вновь бросает взгляд на незнакомца, но теперь его внимание оказывается захвачено чем-то другим. Уж слишком мертвенной и бездушной кажется ему невозмутимая неподвижность этой жутковатой фигуры, замотанной в черный плащ. «- Как неживой совсем!» — быстро проносится в голове РА-гу неожиданная догадка, которая тут же перерастает в уверенность сделанного только что открытия. -»А ведь точно это кто-то сложил небольшие валуны один на другой, чтобы было похоже на человека, поверх них же набросил плащ!»,- пораженный этими новыми мыслями, РА-гу подается вперед и на четвереньках осторожно приближается к объекту своего внимания. — То-то мне он еще издалека показался сделанным из камня! — бормочет теперь растерянный РА-гу себе под нос, — Но что это за чудная материя? Мне ведь что-то такое подумалось, пока я глядел на нее… — РА-гу на секунду замирает, припоминая все то, что происходило с его взбудораженным и нетрезвым умом несколько минут назад.

— Откровение! — хлопает он себя по лбу, — Хозяйкино зелье дало мне Знание! — Чтобы не позабыть даруемые ему послания духов, РА-гу начинает привычно, на манер заклинания, повторять прозвучавшие в его голове строки:

— И звезды не ведали где им пастись… — бормочет он себе под нос, подползая уже совсем близко к загадочной фигуре в черном плаще.

— И бездна зияла, и стаями волны вела за собой, и Древо Пределов я помню еще не проросшим! — звучит внезапно и отчетливо в ответ чувственный, сочный баритон незнакомца. Слова его оказываются хорошо слышны даже сквозь завывания ветра и рокот морских волн.

А потом незнакомец поворачивается к РА-гу лицом.

Пророк в супермаркете

Пролог

В последние дни, предшествующие моему перерождению, меня преследовали знамения и знаки, мимо которых нельзя было пройти.

Игрушки

В первый раз это было в магазине детских игрушек. Там, среди рядов-стеллажей с мягкими медведями и лапастыми кошками, бродил странный парень.

Он ходил неуверенно, шатко, брал по очереди разных плюшевых персонажей.

Он смотрел им в пластик глаз, гладил их и затем просто клал на место. А из мембран, вмонтированных в небесные своды торгового центра динамиков, играла музыка старых детских мультфильмов. Такие забавные песенки… там, где женщины поют, имитируя детский голос… Вы же помните, да?

Парень всё бродил среди клонов игрушек и смотрел вокруг, и слушал, а потом упал на пол и зарыдал, словно ребёнок. Его тело скорчилось на холодно поблескивающем кафеле и истерично источало глазами горькие слёзы. Он истошно причитал, он кричал! Я даже нечаянно увидел, как на одной из его ноздрей здоровенным зеленым пузырем вздулся горб соплей.

В таком состоянии его и увезли.

Было так жаль парня, что я и сам чуть не разрыдался.

Техника быта

А после, в отделе бытовой техники, я увидел продавца-консультанта. Это был прыщавый юнец, имеющий проблемы с противоположным полом, как мне показалось. Одет он был в соответствующий костюм и придавал своему, обезображенному угрями лицу, весьма серьезное выражение.

Меня всегда пугало то, как влияет работа в сфере обслуживания на людей. Особенно остро ощущалось это влияние как раз в огромных торговых центрах с неимоверной быстротой текучести кадров. Всё это: действо продавцов, обстановка — казалось мне безупречным сектантизмом, наиболее деструктивно влияющем на личность человека…

Так вот, этот парень уронил вентилятор, который продавался в магазине. Вы, наверняка, представляете себе такую штуковину: она еще поворачивается из стороны в сторону самостоятельно и имеет несколько режимов работы. Ну и продается, понятно, в разобранном виде. Коробка упала, и пластиковые детали рассыпались по полу.

Парень принялся собирать и упаковывать их обратно, пока никто не заметил. Он присел на корточки, не забыв подернуть свои брюки, дабы не оттянулись коленки. Потом он увидел меня и понял, что я невольно стал свидетелем его несчастья. У продавца был такой вид, словно я застукал его за кражей важных документов. Но парень быстро оправился, попытался натянуть на свое лицо маску невозмутимости, взял коробку и оставшиеся несобранные детали в охапку и прошёл мимо меня. Я заметил, что из заднего кармана его брюк выпало что-то несуразное, непохожее на вещь как таковую, когда парень вставал, и это осталось незамеченным никем, кроме меня. Когда продавец скрылся за стеллажами, я осторожно подошел к непонятному предмету, лежащему на полу.

Сначала мне показалось, что это какой-то крем, по крайней мере, это был небольшой тюбик. Я поднял его и стал читать маленькие буквы на его полупустой оболочке. Оказалось, — это был гель-анестетик для полового члена. Что-то для тех, кто слишком быстро кончает во время секса. К тому же, данный крем мог использоваться как анальная смазка. Некоторое время я стоял и размышлял над этой удивительной находкой, думал, могу ли я взять этот гель с собой и пронести его через кассу незаметно. Потом решил, что в отделе бытовой техники вряд ли продаются подобные товары, и сунул тюбик в карман.

Когда я проходил через отдел, с выставленными во всей красе домашними кинотеатрами, я услышал страшный грохот где-то позади себя. Я оглянулся и с ужасом увидел, как недавний продавец, который уронил вентилятор, в гневе сбрасывает с полок вещи на пол. В его руке я заметил дорогостоящий перфоратор. Парень смотрел на меня, и глаза его были налиты кровью. Просверлить меня ему, конечно, не удалось бы, но и выключенным агрегатом он мог нанести серьезный вред моему здоровью. Я кинулся бежать, одновременно продумывая план самообороны. Что я мог противопоставить его оружию? И еще вопрос: а что, если ему на подмогу кинутся другие продавцы? Они, конечно, заботятся лишь о собственной выручке в виде процентов с продаж, но вдруг у них еще сохранилось чисто человеческое чувство солидарности, или первобытное чувство стадности к себе подобным? Краем глаза я увидел, как между полками с товарами замелькали силуэты в костюмах. Похоже, что меня решили взять в кольцо, когда я окажусь у кассы.

Подлый план моего спасения пришел мне в голову внезапно, как божественное озарение. Я слышал, как за мною бежит продавец с перфоратором, видел впереди его сообщников.

Тотчас я снизил скорость своего передвижения до простого прогулочного шага. Я спокойненько вышел к кассам, позволяя своим преследователям плотно окружить меня. Продавец, что гнался за мною, тяжело дыша, протиснулся в круг и встал прямо напротив меня. Тогда я запустил руку в карман и извлек злосчастный тюбик.

— Вот, — произнес я вежливым тоном, стараясь говорить при этом как можно громче, — Это ваша анальная смазка, вы обронили ее, когда раскололи вентилятор. Я как раз искал вас, чтобы вернуть ее. —

Я услышал, как со стуком на пол упал перфоратор из разжавшихся пальцев прыщавого. Я увидел взгляды остальных присутствующих, которые были направлены на беднягу. Мне удалось выпалить свою спасительную речь так громко, что ее услышали во всех кассах, и даже охранник, стоявший за кассами у ящиков, где люди могли оставлять свои вещи, внимательно посмотрел на парня. В его, обычно строгом взгляде, я, с удивлением, прочитал понимание, и даже сострадание к несчастному. Воспользовавшись всеобщим замешательством, я поспешно ретировался. Мне и самому стало жаль парня, но на кону была моя жизнь. Я вынужден был защищаться, разве нет? Я думаю, вы на моем месте поступили бы так же.

*

Мой покой и смерть: мысли в отделе мягкой мебели; кухонь без ножей; и спален, на которых формально нельзя присутствовать горизонтально.

Мир Смерти

Все вокруг мертво. Высохшая трава. Птицы лежат на земле. Деревья выкорчеваны, их листья осыпаются прахом. В воздухе летает пыль, нет ничего живого вокруг. Нет мух, кружащихся над трупами людей, нет бактерий, рожденных гниением, нет плесени и запаха разложения — нет никакой жизни.

Все вокруг мертво. Единственный звук повсюду — это шум ветра. Реки не наполнены водой, вода не наполнена рыбой. Смерть прямо пропорциональна жизни, и здесь есть только она. Смерть. Вот он мой рай. Место, где меня никто не тронет.

В детстве меня поймал маньяк. Он был среднестатистичен. Его действия носили садистский, но не сексуальный характер. Он связал мои руки проволокой и бросил меня на землю. У него был обычный кухонный нож, и он пообещал мне, что выпустит мои кишки.

Он показал мне что-то окровавленное в прозрачном грязном целлофане и сказал, что это кусочек щеки одного маленького мальчика. Я думаю, что он хотел сломить меня и напугать.

— Ты боишься? — спросил он. —  Боишься меня?

— Я боюсь не тебя, — ответил я, — Я боюсь боли.

После моих слов он разочаровался в себе. Или во мне. Он отпустил меня, бросил нож в кусты и ушел.

Я был спасен! Если бы я вернулся домой с выпущенными кишками, родители убили бы меня!

И смерть — рай только в том случае, если ты выбираешь сам мир смерти, который, к сожалению, не имеет ничего общего с перфоратором, выпущенными кишками и сквернословящими родителями, если они у тебя есть.

*

В другой раз, я стоял на третьем этаже торгового центра возле самых перил и смотрел вниз, на первый этаж, где располагалось небольшое кафе: стеклянные столики, изогнутые углами диваны, обитые кожей. Мне было немного печально видеть людей с ноутбуками вместо живых собеседников.

Затем я услышал шум. Он донесся со стороны эскалатора. Там, у входа на эскалатор, громко ругались две женщины. Я привык, что люди ругаются в общественном транспорте, здесь же это было неуместно. Что может быть безумнее, чем ругаться в гипермаркете? Я направился к ним, чтобы попросить их не нарушать покоя этого места. Кто знает, какие силы они могли разгневать? Женщины, тем временем, уже успели начать спуск, продолжая браниться.

Я пронесся мимо девушки, которая раздавала рекламную макулатуру, машинально выхватив у нее из рук один листочек. В три опасных скачка я преодолел несколько ступенек эскалатора, дабы оказаться прямо позади одной из женщин. Она услышала шум моего стремительного приближения и обернулась. Поток ее гневной брани обрушился на меня! Я подумал, было, притвориться, что занят чтением рекламной листовки. Посмотрев на «рекламку», я успел прочесть лишь одно предложение, но какое! В следующий миг женщина вырвала злосчастную бумажку из моих рук, а я ошарашено осмысливал прочитанное. Это предложение звучало следующим образом: «Заставь ее замолчать! «. Не знаю, был ли это рекламный слоган, или же название какого-то фильма, идущего в кинотеатре, кассы которого, как раз располагались на третьем этаже, — это уже не имело значения. Я понял — это знамение, послание лично мне. Силы гипермаркета давали мне приказ. Поэтому, я просто поднял правую ногу и, ухватившись руками за движущиеся перила, со всех сил пнул женщину в солнечное сплетение. Она завалилась, завязалась в клубок — снежный ком, увлекающий за собой всех, кто ехал ниже. Увидев ту свалку, которая образовалась в результате, я трезво рассудил, что путь вниз мне отрезан, и бросился обратно, против движения эскалатора. На эскалаторе не оказалось никого, кто мог бы преградить мой праведный путь. Думаю, мне невероятно повезло! Если бы выход с эскалатора преградил охранник, мне пришлось бы прыгнуть за перила, с высоты третьего этажа. Я бы обрушился на столики, разбивая их вдребезги. Но все обошлось. Я быстро спустился по лестницам — и был таков.

*

Спустя день, мне пришло в голову, что силы торгового центра не так-то просто разозлить. Чтобы проверить это, я решился на отчаяннейший еретический поступок. Я надел куртку нелепого желтого цвета, прикрепил на грудь бейджик с надписью ЧМО, и, просунув язык между указательным и средним пальцами правой руки, бегал по первому этажу гипермаркета. Выше подняться не решился: думал и этого хватит, чтобы на меня немедленно обрушилась кара. Но ничего не произошло. Правда, на третьем круге за мною погналась охрана, но я сразу же ретировался. Когда я бежал к входным дверям, я, честно говоря, даже не надеялся, что они откроются передо мною. Однако, это произошло! Я беспрепятственно покинул территорию здания и быстро миновал территорию автостоянки. Дальше охрана была уже бессильна. И все это время я умудрился не убирать руки от лица и не прятать язык обратно в рот. Мне кажется, это был поступок, по своей отваге невообразимый и сравнимый лишь с подвигом какого-нибудь Александра Матросова. Я очень горд собою.

Жизнь и свобода гордого

Вокруг кишит жизнь. Запах ее повсюду. Я вижу блестящие бусинки пота на коже, гнойные прыщи на лицах людей. Солнце — точно проклятие, оно греет и освещает все вокруг. Матери с набухшими грудями и лоснящимися лицами пеленают орущих, красных от потницы детей. Инстинкт самки — воистину возвышенное чувство материнской любви!

Гогочущие подростки болтают ногами и потребляют продукты брожения. Они смотрят на блестящие ноги женщин. Их семенная жидкость готова к извержению.

Зеленая трава извивается под ногами, меня бросает в дрожь от ее прикосновения. Шелест листьев — угрожающий шепот, я затыкаю уши, чтобы не сойти с ума. Все вокруг меня шевелится и стрекочет. Я чувствую нестерпимую боль. ОНИ ВСЕ отнимают у меня свободу, единственную, мою собственную, свободу одиночества. ОНИ заставляют меня чувствовать себя чужим здесь.

Мир вокруг смердит жизнью. Я пью лекарства, которые подавляют рвотный рефлекс. Когда я иду по улице, я стараюсь не дышать носом.

Потрясающе живые и невероятно активные йогуртовые биокультуры водят хоровод у меня в желудке. Жизнь прямо пропорциональна смерти, и здесь есть только она. Жизнь. Это мой ад — место, где все против меня.

Хотя это единственное, что есть я.

Отшельник

В силу последних событий, я больше не появлялся в торговом центре. И вскоре я понял, что меня все-таки покарали. Я собственноручно отлучил себя от гипермаркета, я лишился возможности бывать там. Это ли не худшее наказание? Я усомнился в высших силах, моя вера подверглась испытанию, но я был безнаказанно отпущен, чтобы только впоследствии осознать, что покарал сам себя. Ну, скажите, это ли не высшая мудрость и справедливость? Хотя, когда чувствуешь больше, чем понимаешь, вопросы осыпаются как осенняя листва на дно, или сквозь дно человека. Человека со дна и на дне. Человека глубину, которую жаждет заполнить он.

Я был подавлен. Двое суток я не ел и почти не спал. Мне нужно было что-то, что вывело бы меня на новый уровень — Божественное озарение — не меньше… И оно пришло!

Я смотрел на засохших мух, лежащих меж стекол окна. Это меня всегда успокаивало. Я коллекционировал их и находил это хобби весьма занимательным. И вот, когда я снова сидел у окна, что-то вдруг сломалось во мне, и я понял — это моя гордость раскололась, пошла по швам, захрустела, рассыпалась. Я осознал, что смогу обрести прощение через отшельничество. Я был готов провести в уединении долгие годы — ровно столько, сколько было нужно, чтобы я снова смог войти в торговый центр.

Я собрал немного еды, взял все таблетки, которые выписывал мне врач, тепло оделся и отправился в путь. Идти я решил на окраину города, куда-нибудь в лес. Вообще-то я знал отличную лесопосадку неподалеку… Вы, наверняка, понимаете, о чем я говорю? Это что-то, что на первый взгляд выглядит как лес, но деревья высажены людьми в стройные ряды. Добираться туда решил пешком. Вообще-то я стойкий парень, но в этот раз, ехать в общественном транспорте, отчего-то струсил. Наверное, двое суток без еды и сна истощили мои силы. Знаю одно — я не вышел бы из этой давки живым. Поистине, социум — одно из наиболее точных имен сатаны. Надеюсь, вы не осудите меня, и не посчитаете малодушным.

Я поселился возле трассы, которая проходила вдоль лесопосадки. Трасса пролегала через мост, под которым проходил небольшой канал. Вода в нем была грязной и зловонной, однако под мостом можно было прятаться от дождя и взглядов людей, сидящих в автомобилях, проносящихся надо мной мимо, где-то выше.

Запасов еды мне едва хватило на три дня. Пил я прямо из канала, отчего заработал жуткое расстройство пищеварения. Спасался только таблетками, но, на голодный желудок они действовали как-то не так. Несмотря на это я чувствовал небывалый подъем сил, меня переполняло некое таинственное ощущение высшего знания.

На четвертый день я вышел в лес по нужде. Накрапывал дождь. Я выпил все оставшиеся лекарства этим утром, и в голове моей было мутно. Внезапно я почувствовал, как мой внутренний мир начал стремительно расширяться, я обхватил свою голову руками, опасаясь, что она взорвется, распираемая изнутри. А потом мой внутренний мир стал настолько огромен, что поглотил всё. Я утонул в ощущениях без чувств. Внешние факторы меня уже не беспокоили.

Очнулся я под проливным дождем. Я лежал на земле, вся моя одежда промокла, к тому же, у меня было подозрение, что я обмочился прямо в штаны. Что-то произошло… Я словно бы на некоторое время оказался в раю. Я понял, что прощен. Пора было возвращаться домой.

Молитва доброго человека

Я очень люблю зиму. Люблю, когда темно, люблю ледяной ветер и колючий снег, обжигающий щеки. Людей как будто нет, они — просто силуэты за пеленой. Люди спешат домой, они не смотрят в твою сторону. Природа умерла, ее запахи почти не ощутимы. Каждый раз, когда солнце садится, я молюсь о том, чтобы оно больше не встало.

Перерождение

По возвращении домой я долго морально и физически готовился, чтобы войти в торговый центр. Я переоделся в новую, самую аккуратную одежду. За время моего отшельничества лицо в моём зеркале покрылось густой щетиной, но я решил не бриться. Если у меня отрастет борода и усы, я даже больше буду походить на святого мудреца.

Я опасался, что охрана не впустит меня в гипермаркет, но меня, похоже, не узнали. На секунду я замер у дверей, которые открылись передо мною, не веря своему счастью. Но кто-то толкнул меня в спину.

— Что встал, идешь, или нет? — услышал я грубый голос. Какой-то молодой человек бесцеремонно втолкнул меня внутрь и прошел мимо. Однако, этот инцидент ничуть не испортил мне настроения. Я вернулся — и был великодушно принят!

Почти половину дня я провел, гуляя по магазинам, катаясь на эскалаторе, сидя на скамеечках в коридоре. В очередной раз поднимаясь на эскалаторе, я вновь увидел того парня, что нагрубил мне у входа. Теперь он был не один: с ним была девушка. Завидев меня, он уставился в мою сторону, насмешливо улыбаясь. Он что-то прошептал своей девушке. Она тоже стала смотреть на меня. Я сделал вид, будто не замечаю их. Эта ситуация меня нисколько…

(Я слышу стук сапог. Это марш, Они идут по мою душу! Я бегу по паркетному полу длинного коридора, чувствуя, как кончаются силы. Мой рот пульсирует болью, я чувствую свои опухшие, липкие от крови губы. Несколько моих зубов выбито, два из них я случайно проглотил, больно оцарапав горло и пищевод. Восемь, из десяти пальцев на моих руках, сломано, только большой и безымянный на правой руке уцелели. Этими двумя пальцами я сжимаю нечто, боясь обронить. Я слышу стук сапог: равномерный, строевой шаг тех, кто идет по мою душу. Они стократ сильнее меня, их действия идеальны и равномерны. Не думаю, что где-то здесь для меня предусмотрена возможность спастись. Но я все равно бегу, чувствуя не страх, но отчаяние, не ярость, но жалость к себе. Я чувствую безысходность. Я слышу стук сапог, это грохочет агрегат по переработке меня.)

…не огорчила. Но я решил проследить за ними, быть может, это какая-то проверка, или очередное задание для меня, как тогда — с женщиной на эскалаторе?

В течение примерно двух часов, я ходил по пятам за этой парочкой. Мне показалось, что парень несколько раз все-таки заметил меня, несмотря на то, что я тщательно маскировался, то притворяясь равнодушным и случайным прохожим, то заинтересованным покупателем, рассматривающим витрины. Он стал чаще оглядываться, выражение его лица стало обеспокоенным. Пробыв около пяти минут в магазине зимней одежды, молодые люди направились к выходу из гипермаркета. В руках у девушки был большой яркий пакет с эмблемой магазина. Проведя в торговом центре несколько часов, они сделали всего одну покупку. Это меня насторожило. Я проследовал за ними на улицу, держась на приличном расстоянии. Похоже, они направлялись к автобусной остановке, расположенной у оживленной трассы. Немного позади остановочной площадки раскинулась небольшая роща. Именно оттуда я решил продолжить слежку.

Сквозь веки-ветки кустарника, я тихо наблюдал за подозрительной парой. На остановке больше не было людей, что тоже показалось мне подозрительным

Вскоре подъехал автобус. Молодые люди направились к нему и, я почувствовал, как мое сердце болезненно сжалось. Я испугался, что они сейчас вот так запросто уедут, скроются, оставив меня ни с чем. Я ощутил внезапный прилив ненависти к этому грубому парню, который так бесцеремонно вторгся в мое аритмичное сердце и лимбическую…

Мне казалось, что он уносит с собою кусочек моей, и без того небольшой, свободы, как это делают многие. Тем самым он причиняет мне ущерб, делает меня больным, заблуждается, будто ему это можно. Я увидел, как незнакомец поцеловал девушку, и она вошла в автобус. Он еще помахал ей рукой прежде, чем автобус тронулся. Парень остался один и я почувствовал облегчение, но времени у меня оставалось мало. Здесь, в укрытии, я чувствую себя уверенно… Мне точно нужно было придумать, как заманить моего врага сюда.

Я осмотрелся. Везде вокруг лежали груды мусора — обугленые кирпичи, консервные и пивные банки, бутылки, картонные коробки из-под сока, проволока. Неподалеку я заметил несколько металлических профилей непонятного предназначения. Когда я был здесь в последний раз, эта роща была местом пикников. Сейчас она превратилась в свалку. Признаюсь, такой она мне нравилась гораздо больше.

Я выбрался из своего укрытия так, чтобы незнакомец мог меня видеть. Он тут же заметил меня, пристально уставившись в мою сторону. Я надеялся, что парень направится ко мне, но этого не произошло. Тогда я расстегнул ширинку и обнажил свой половой орган. Я принялся мастурбировать, глядя на своего неприятеля. Этот мой тактический ход возымел мгновенный эффект: незнакомец яростно бросился ко мне. Я скрылся в роще, подхватив с земли кусок ржавой металлической проволоки. У меня было ощущение, что я заранее знаю, как будут развиваться события дальше. Это ощущение было сродни ясновидению. Парень стремительно вломился в густой кустарник. В следующее мгновение я появился у него за спиной. Я набросил проволоку ему на шею и провернулся вокруг себя, перекручивая свою импровизированную удавку. Одновременно я наклонился, подавшись вперед, запрокидывая его тело точно мешок через плечо. Парень оторвался от земли, его спина прижималась к моей, и он не мог достать меня своими руками. Его конвульсии были очень сильными, но я только крепче уперся ногами в землю, чтобы не потерять равновесия. Так я стоял, держа его на себе, к счастью, бился он недолго. В конце концов, я опрокинул его тело на землю и перевел дыхание.

Чтобы убедиться, что дело сделано правильно, я разбил одну из стеклянных бутылок, валявшихся неподалеку, и тщательно перерезал незнакомцу горло. Крови, на удивление, было очень мало, а я-то ожидал увидеть фонтан, бьющий из перерезанных сонных артерий.

Хотя, наверное, так вышло потому, что мой противник уже был мертв (возможно, ещё на остановке, прощаясь с ней?).

Я почувствовал, что мои ладони горят, на коже рук остались красные следы от проволоки.

Не спеша, как ни в чем не бывало, я отправился на автобусную остановку.

Я присел на скамейку и долго обдумывал происшедшее. Я осознавал, что случилось что-то очень важное для меня: мир вокруг странным образом изменился, но что именно изменилось? Несомненно, я обрел нечто большее, нежели украденный у меня кусочек свободы, но что я приобрел? Подъехал автобус и я, не раздумывая, сел в него. Никогда в жизни поездка в общественном транспорте не была для меня такой легкой и безмятежной.

Эпилог

И я не ждал более новых знаков и знамений, которые всюду, которые невозможно не заметить, ведь в их трактовке уже не было для меня смысла, потому что никогда в жизни поездка в общественном транспорте не была для меня такой легкой и безмятежной…

Я чувствовал.

А когда закончатся чувства, я снова пойду в супермаркет, где каждый находит для себя то, что ищет, как сказано в рекламном буклете, — завете сверхновом для тех, кому не досталась другая литература.

И человек будет искать истину во всём до тех пор, пока не поймёт, что не сможет смириться с ней, пока не оглохнет от её вездесущности и всеправдности, до тех пор, пока не почувствует силу в самом себе, потакая собственной слабости.

Всё это и есть лёгкая поездка в общественном транспорте, когда … ну, вы понимаете.

Nigrum Tea Alchimia

в чёрном-чёрном городе… на чёрной-чёрной улице… стоял чёрный-чёрный дом.
в этом доме на чёрном-чёрном кресле сидел чёрный-чёрный маг, и писал чёрный-чёрный трактат…
этот маг мутил чёрную-чёрную алхимию и был в чёрном-чёрном нигредо, потому что у него ебанула чёрная-чёрная колба, и забрызгала чёрной-чёрной жижей и мага, и кресло, и дом и даже всю улицу…
-чёрное познаётся ещё более чёрным! — воскликнул чёрный-чёрный маг, и выпил ещё одну чашку чёрного-чёрного чая…

Пластины восприятия

Зима 2012. Ночь.

Выстрел в мозг, падаю, взирая в потолок. Кол-во воспринимаемой инфы за единицу времени стремительно увеличивается. Поступающие ко мне сигналы от всех органов чувств становится более многослойными, многогранными, и объемными.

Как мультиэкспозиция, звучание вокруг, вихрем слагается в новый громкий звук, проявляющий ритм “бум-бум-бум-бумбумбумббмбмбмбм” , как кибернетичный барабан ускоряя свой темп. Привычные цвета расслаиваются на множество отдельных волн, каждая — чистый яркий цвет, попадающий мне в мозг, так, что теперь я могу видеть все цвета сразу и по отдельности в любом объекте.

Тем временем мой потолок закручивается прямоугольниками фибоначчи вглубь, выявляя в пространстве между мной и потолком парящий символ инь-ян, дуальность, которая гоняется за своими хвостами и от себя, пытаясь прийти к целостности, но порождая пирамиду из пар стульев.

В то же время мое сознание является метакомпьютером, который просчитывает процессы в моем уме, все глубже от личности к бессознательному, в род, в сознание планеты. Каждое явление и воззрение соткано из противоположностей, и теперь они схлопываются. Я выбираю обе и ни одну из них, таков механизм погружения. Свет и тьма, мужское и женское, природа и технология, информация и материя, запад и восток, север и юг, все-все-все.

Я чувствую что приближаюсь к сингулярности, мои мозги кипят от того количества и скорости информации, которую я сейчас обрабатываю. Сейчас и есть та самая точка, временная волна ноля.

Инь-ян засиял по ободу круга несветотенью, которое ни то и ни это. Вместе с тем сияние пронзает мое тело снизу вверх, так, что выходящий из макушки поток, и поток, излучаемый инь-яном, сливаются, и становятся безграничным тотальным светом всего, абсолютом, более чем чистая неоформленная энергия, основа всех явлений, бесконечно проявляющаяся во всем.

Тьма.

Теперь я в космосе, безвременно и легко плыву сквозь пространство, я оно и есть.

Я смотрю вниз, и вижу что-то вроде бесконечной библиотеки, из множества разноцветных полупрозрачных пластин, выстроенных в ровные ряды во всех направлениях. Я приближаюсь к ним, и замечаю, что они отличаются друг от друга степенью прозрачности, цветом, степенью искажений стекла. Это все живые существа.

Если посмотреть на одну из них, то оказывается, что она соткана из множества подобных пластин внутри, слоеных коконов. Некоторые из них пересекаются, и образуют новые качества на гранях, свой узор. Внутри каждой пластины — точка света, самоосознание и внимание, через пластины свет искажается и создаёт мир, то как воспринимается мир, иллюзию, и то как проявляется сознание вовне.

Я отдаляюсь от пластин, и из ровных рядов они начинают смещаться, образовывая скученности и пересечения. Теперь это похоже на город, или на грибницу, или на нейроны, я вижу какие новые формы и оттенки порождает пересечение и сгруппированность пластин. Это новые и новые уровни организации, организмы, прыжок на новую ступень спирали фрактала.

Тьма.

Сквозь нее вертикальными ручьями сверху вниз текут знаки всех возможных языков, включая технические и внеземные. Внезапно я оказываюсь на кровати. Не получается подумать языком. Но где я? В какой реальности? Какой мой язык и как думать? (неоформленные в слова интенции во мне). Я вскакиваю, и нахожу клавиатуру с символами. Какой этот язык? Тут их несколько. Какой-то из них мой? Пальцы, вспомните слова! Пишите!

уууууууууух.

Вспомнила.

Собиратель Очков

Город, подобный гулкой цистерне токсичных отходов, воздух коптил дымом запустения. Город огибала река – она и раньше текла здесь, и будет течь, когда город сотрётся в пыль. И стенки Города-Цистерны давно истончились, их уже разъела ржавчина, ибо заложили строители города в его фундамент знак Ползучего, и отметили на площади центральной, назвав Звезду Хаоса – Розою Ветров. Но прошептали они, кости в бетон закатывая: Розою Ветров будут звать тебя, а так же – Розою Мира; но принесут ветра твои лишь моровое поветрие, и будет отравлен мир, и воды реки сделаются бензолом. И наречёшься ты Раффлезией Войны… Так сказали строители Цистернограда, и сплюнули слюной и селитрой в котлован, на дно которого побросали эльфийские кости. (из апокрифов братства бензольного кольца)

И жил в Цистернограде один шаман – имя его мы умолчим, и скажем, что звали его Шаман Нø(у)ль – или ШамаНø(у)ль. Пел Шаман Нø(у)ль шаманские песни, играл на электрической домбре для духов лесных да для металюг волосатых, но не о том пойдёт сказ, кем был Шаман Нø(у)ль в своей жизни прошлой – ибо, сколько ни умножай ноль на самого себя, нолём он и останется – но пойдёт сказ о том, как бесконечнулся Нø(у)ль, разделив себя на себя же. Пойдёт сказ о том, как стал Шаман Собирателем Очков.

Читал Шаман Нø(у)ль интернеты, искал там ключи от Небесных Врат. И прочёл он о Вьюнке, чьё имя – Утреннее Слава, и чьё семя есть ключ от Небесных Врат, что хранят великую тайну Бездны, лежащей между Пониманием и Мудростью. И взял Шаман семян вьюнка, чьё имя – Слава Утренняя числом триста и тридцать и три, и положил их в чашу. И соорудил пирамиду-зиккурат, высотой в один локоть, точно рассчитав пропорции – сложил он зиккурат из брошенных осами гнездовий, из осиного осеннего картона. Направил он зиккурат картонный по компасу, так чтобы врата его открывались на Маленькую Собачку Большого Пса, и в центр зиккурата чашу с семенами поставил, и водой залил.

Три дня и три ночи молился Шаман, ум свой к Малой Собачке Большого Пса обращая, и на третий день извлёк чашу, и семена, и снял с них кожу, и съел их. И была ночь длинна, как щупальце Ползучего, и стиснула тошнота его горло.

Но не знал Шаман Нø(у)ль, что в Городе Фиксиков, техно-эльфов немёртвых, в те три дня праздник был – фиксики, Малой Собачке Большого Пса гимны свои пели… «Быжь – Быжь – Быжь.. Луч на Звёзду, Луч на Звёзду – Долети, долети, Пожалуйста!» — чтобы пройти паутиной путей, чтобы лучезарной плесенью, покрыть планеты… И прошла насквозь ниточка, через пирамиду-зиккурат на площади Города Фиксиков, вышла из инфра-частот, и вошла аккурат в зиккурат Шамноуля… И съел он триста тридцать три семени Славы Утренней, и одну Струну. И разрезала его струна эльфов немёртвых на триста тридцать три Отражения…

Слышал ШамНø(у)ль, как свербещет луна, и как сок капает с вымени мира… Слышал ШамаНø(у)ль, как звенит над облаками Предвечная Аврора, и россой на ворсинки в ушах оседает. Слышал ШамаНø(у)ль вой и скрежет, и пенье цикад и сверчков, и гул ветра в степях – они его звали. Раз в двенадцать лет Степь зовёт в себя человека – но лишь 0,33% из призванных Степью вернулось… Услышал ШамаНø(у)ль шептание Степи, услышал ШамаНø(у)ль шебуршение трав… И вышел он в ночь, в ковыль…

И сквозь ковыль ковылял и ковырял костлявым пальцем пушистый Реал, и перхотью небесной опадали со звёзд пластиковые звуки… А Шаман всё ковылял, и дырку в небе проковырял – о, Звёзды – вы — Крючья Рыболовные! Вонзились под чешую, и тащили Шамана по пустошам, к башням железным, в стеи гудящим. И пели вьюнки ему – «Слышишь ли ты, как скользкие лыжи шизы дышут шинами шелеста?» — шёл Шаман сквозь их шёпот, сквозь их извивающиеся дышущие звуки, и усики вьюнков, что он съел, звенели повсюду – и повторяли: «Услышь же, как скользят лыжи!». А в поле высились башни – железные ЛЭПы, и гудели элетрической песнью, натянутыми нервами древнего моллюска, нирванными щупальцами-тентаклями насилующего степь в её рваные раны, и стонала степь и был скрежет зубовный, и извивы щупалец жгучих, под гулом ЛЭПов, и шелестом утренних звёзд.

Собрались на площади Чёрного Зиккурата в ту ночь эльфы немёртвые, дабы к Малой Собачке Большого Пса луч своей струны направить, и не знали они, что зацепила та струна Шамана, имя которому было Нø(у)ль. И пели фикисики, эльфы немёртвые, песню для луча своего – «Луч на Звёзду, Долети, пожалуйста!» — а Шаман Нø(у)ль думал, что голоса фиксиков пели ему… Звёзды были так низко той ночью, что казалось – их можно потрогать руками… Шаман Нø(у)ль подпрыгнул, и не достал. И тогда обратил он свой взгляд на ЛЭП, что несла щупальца электроспрута сквозь степь – и почувствовал Шаман Нø(у)ль решительность и уверенность в своих силах. «Я смогу дотянуться до звёзд!» — помыслил Шаман в сердце своём, и на мачту ЛЭП полез…

Как обезьяна Тота, карабкался он по железным опорам башни ЛЭП, и слушал, как зовут его голоса луковиц космических, ввысь, в объективно существующий ад, где нет воздуха, чтобы дышать – он лез, но не добрался до ада. Шаман Нø(у)ль коснулся проводов, и вошли в него Громы, и говорили с ним. Но о том, что сказали громы, мы утаим, ибо не дано смертному разуметь сего. Увидел он лик Громов, и прошили Громы его тело, и закипела кровь Шамана. Он разжал пальцы, и полетел – но не к звёздам, а вниз, навстречу степи…

И не знаем мы, что видел Шаман Нø(у)ль в полёте – были ли глаза его открыты, и смотрел ли он на небо. Не знаем мы, чт успел он подумать до того, как достиг земли. Но, когда он упал, как Денница, сорвавшись с небес – кость его бедра раздробилась на множество осколков, и раздробился разум его, распылившись на сотни отражений на поверхностях Озёр Боли. Но неведомо нам, поглотили ли Шамана глубины озёр сразу в момент приземления, или он упал в глубину чуть позже. Этого нам не дано знать.

Долго в ночи совещались врачи, кость на железных винтах закрепляли, и вырос из ноги Шамана железный конструкт, похожий на маленького отпрыска башни ЛЭП. Так вошло в плоть Шамана железо. Фиксики же, эльфы немёртвые, узнав, что их Струна учинила, собрали отраженья Шамана с зеркальных поверхностей, в свиток скатали, и порешили, что надлежит его пофиксить. И стали фиксить шамана эльфы немёртвые, душу Шамана на крючьях своих в звёздную высь воздевая. Был растянут Шаман Нø(у)ль над Бездной, меж Мудростью и Пониманьем, вгляделся Шаман Нø(у)ль в своё отраженье, и сам себя не узнал.

И поделил себя Шаман на Нø(у)ль.

А придя в себя, возопил Шаман к Богу – «Почто меня оставил?» — но промолчал Бог, ибо заняты были тысячи ртов его – жевали они волокна шаманской души. Кушал Бог всеми ртами, и не мог оторваться. Тогда прокричал шаман: «Ненавижу тебя!» — и Бог промолчал в ответ. И прокричал шаман – «Тебя нет» — и тихое урчание сытой пустоты было ему ответом.

Шли дни, один за другим, как пустые картинки, шли недели, и снег падал перхотью на землю. Неподвижно сидел Шаман Нø(у)ль, неподвижней чем морской полип, неподвижней, чем асцидия, закрепившись на морском дне. Зловонные воды вечности текли сквозь него в Центральный Коллектор Времени. И он захотел умереть, но он был жив. Наступила весна. Грачи прилетели.

На холмах зажглись костры Белтайна, и их дым отразился башенными конструкциями в пверхностях Озёр Боли. Эльфы немёртвые, фиксики, сказали: «Кажется, мы закончили фиксить. Теперь надо перепрошить».

В ту ночь Шаман Нø(у)ль поверил, что утро никогда не наступит. В ту ночь явились ему Два Змея.

Чешуя первого Змея сияла как радуга, как отравивший воды Стикса бензол. И были на лице его очки цветные.

Чешуя второго Змея была черна, как Предвечная ночь. И были на лице его очки чёрные.

И первым заговорил с шаманом Чёрный Змей – «Здравствуй, Шаман, мы знаем что ты искал там в вышине!

А вторым заговорил с Шаманом Радужный Змей – «И мы принесли тебе Кое-Что!»

Черный же Змей продолжил: «И будет Кое-Что горьким на устах твоих, как полынь».

А Радужный Змей сказал: «Но во чреве твоём станет Кое-Что сладким, как мьёд!».

Шаман Нø(у)ль не расслышал точно последнее слово, что Радужный Змей молвил – то «мёд»» или «яд». Но понял он, что встреча эта хорошо для него не закончится.

Сказал Шаман Нø(у)ль: «Я знаю, кто вы. Вы – Змей Праведности, и Змей Нечистоты. Не ожидал увидеть вас вместе. Вы посланы испытать меня? Выберу я праведность или грех?».

Два змея рассмеялись в ответ: «С чего ты взял, Шаман, что ты выбирать кого-то из нас должен?»

Ответил Шаман: «Ибо сказано было, что никто не может служить и Господу и Веельзевулу!»

Но сказал Змей Радужный: «Господу не нужно твоё служение»

Но сказал Змей Чёрный: «Веельзевулу твоё служение тоже не нужно»

И слились голоса Змеев в шум Бесконечности: «Им нужна лишь Любовь!»

И зашипела вечность на проводах…

С шипеньем оплели Два Змея тело его, и прошептали:

— Навсегда вместе!

— Навсегда врозь!

— Навсегда Космос!

— Навсегда Кровь!

— Навсегда Вечность!

— Навсегда Зверь!

— Навсегда Юность!

— Навсегда Смерть!!!*

Услышал Шаман Нø(у)ль змеиную песенку, и понял, что пиздец полный приходит – ибо Змей Праведности и Змей Нечистоты приползли к нему вместе, вдвоём, и он уже одного от другого отличить не может. Заморочили, закружили голову Шамана Два Змея, чешуёй шелестя и змеиные псалмы читая. И успокоилась душа Шамана, ибо если уж полный Пиздец – то как бе и Похуй…

Если Пиздец – то Похуй, и Похуй что Хуйня, а на Поебень – Похуй и подавно!

Засмеялись Два Змея змеиным смехом – поняли они, что Шаман постиг Похуй.

И достал Змей Радужный конверт из широких штанин, а Змей Чёрный его распечатал.

— Какго Змея ты выберешь, Шаман? Выбирай правильно! – смеялись Змеи, и змеились, снаружи и внутри…

— ПОХУЙ! – глас Шамана прогремел, как тысяча громов!

— Похуй! – ответили эхом Озёра Боли.

— Похуй, и да будет по Воле твоей! – ответили Змеи.

И достал Змей Радужный из конверта свиток маленький, с портретом Великого Велосипедиста, и размером не более ногтя… А Змей Чёрный приказал: «Читай!».

— Но как прочту я, что сказано в книге той, если размер книги вашей – не более ногтя?

— Тайна сия вЕлика есть! – Радужный Змей прошипел

— Книга Наша волшебная, ломехузным соком пропитана! – прошипел Чёрный Змей.

— Положи под язык, и читай! И проследуешь путями Чёрного Трактата! – прошипели Два Змея.

Положил Шаман Нø(у)ль под язык первую страницу Чёрного Трактата, а Змеи написали сей Трактат языками на теле его, и на телах друг друга… Но как писали те Змеи свой Чёрный Трактат – этого мы вам не расскажем…

Увидел Шаман как едет велосипед по Струне, над Бездной, что меж Мудростью и Пониманием разверзлась. И понял Шаман, что не пролетит птица на одном крыле, и не пробежит человек на одной ноге. И принял шаман Двух Змеев в себя – и Змея Чёрного, и Змея Радужного. И написали они весь Чёрный Трактат на зеркальной глади Озёр Боли, и Пиздец стал Хуйнёй, а Хуйня Поебенью, и на мир сошёл азно-алмазный Похуй. Так написали они языками песть о сошестви Похуя. И была ночь, и было утро.

Многое увидал Шаман Нø(у)ль в коридорах ломехузного сока. И Громы снова заговорили с ним. Но был в его крови Криоген – и она не закипела, а лишь сделалась синей.

А на утро их отпутило.

Радужный Змей снял очки цветные, и протянул их Шаману – «На, примерь, например!».

Так же и Чёрный Змей снял чёрные очки, и дал Шаману – «Например, и их примерь!».

Так примерил Шаман очки Змеев, и увидел он сияние Радуги и черноту Бездны. И это были лишь стёклышки змеиных очков.

— Теперь эти очки – твои! Наслаждайся! – прошипели Змеи, и уползли, пару страниц Ломехузного Еванглвия ему оставив.

Шаман примерял очки вновь и вновь – и то он видел радужную Вселенную, то чёрную – и никак не мог нарадоваться. Знал он теперь – чьи очки он ни примерит, тут же глазами его мир узрит!

Так стал Шаман Нø(у)ль Собирателем Очков.

Стали приходить к Собирателю путники, которые хотели о себе правду услышать – он примерял их очки, и каждому рассказывал, что увидел. А те очки, что были интересными – Собиратель Очков оставлял у себя.

Так наполнил очками ящик Шаман-Собиратель, и все очки в том ящике были прекрасными бесконечными мирами – он собирал очки мудрецов, танцовщиц, музыкантов, ведьм, святых, маньяков, наркоманов, фей…

Много очков он собрал, и слипались фильтры в один переливающийся супер-интерфейс. Когда-то тогда узнал Шаман, что не нужно даже куда-то за очками ходить – он может взять чьи угодно очки, придя к человеку во сне.

Если приснится вам бледный сенобит во фраке, с цилиндром и с тростью, с эльфийской бородкой, и змеиными письменами под кожей, чей правый глаз-алмаз, а левый глаз-Аз –знайте, к вам приходил Собиратель Очков. «Я только примерить ваши очки!» — скажет Собиратель. И вы ничего не сможете с этим поделать – он их действительно примерит, даже если очков вы никогда не носили.

Так ходит Собиратель Очков по прослойке, в чёрном цилиндре и фраке и с железной тростью, искры из материи сна выбивая, и очки примеряя… И однажды, возможно, он явится и в ваш сон – если, конечно, ваш внутренний мир покажется ему в чём-то интересен.

А однажды, Собирателю Очков приснился Бог. И увидел Собиратель его слепые, мёртвые очи.

«Здравствуй, Собиратель! Как видишь, я слеп. Я слеп от рождения – и потому, не вижу я мир, который создал. Но птички мне нашептали, и кузнечики нащёлкали, что в мире много несовершенств. Я же обо всём этом ничего не знаю. Но скоро придёт время взглянуть на этот мир! Собери же мне побольше очков, Собиратель! И я взгляну на мир, глазами тех, кого я сам и создал. Я взгляну через всю коллекию твоих очков, и решу – стоит ли этот сон того, чтобы продолжить его спать! Так что, собери всё, что есть в этом мире – самую репрезентативную выборку!» — так сказал Слепой Бог.

Ходит Собиратель Очков по инфополюшку. Ищет Собиратель Очков… Кого? Быть может, Тебя?

____________________________________________________
*Отсылка на песню «Юность», Mujuice

Кетеровирус

Сенсационное открытие группы британских учёных всколыхнуло мировую магическую общественность. Специальному корреспонденту БогоТульпства АртХаоса, Стронцо Бестиале, удалось побеседовать с лидером проекта «Кетеровирус», профессором Гектокотилем из института сварнетики им. Донды. Профессор Гектокотиль — один из последних так называемых «древних видящих» в традиции тольтеков, уроженец Мексики, но уже много лет живёт и работает в Великобритании, соединяя наработки древних магов и современные высокие технологии.

Стронцо Бестиале: Здравствуйте, профессор! Для начала, не могли бы вы объяснить для наших читателей, что такое «сварнетика», и каким образом всё это связано с каббалой?

Профессор Гектокотиль: Здравствуйте, Стронцо. Начну с того, что связь самая прямая — каббала это древнееврейская наука, посвящённая вычислению тайного имени Бога, она оперирует математическим аппаратом, который мы можем алгоритмизировать, и передать большую часть рутинной работы искусственному интеллекту. Сейчас мы активно внедряем в каббалистику технологии работы с Большими Данными, а так же демонов Максвелла третьего поколения, позволяющих существенно ускорить и упростить работу каббалистических магов. Сварнетика — это дисциплина на стыке кибернетики и магии, была разработана в 60-е годы прошлого столетия профессором А. Дондой, основателем нашего сварнетического института.

Стронцо Бестиале: Сварнетика совсем недавно получила официальный статус, до недавнего времени её считали лженаукой, с чем это было связано?

Профессор Гектокотиль: Очень просто, люди боятся всего нового, а сварнетика открывает огромные горизонты познания… Впрочем, люди боятся и старого — а сварнетика позволяет лучше понять древность. Единственное, чего люди не боятся, так это настоящего момента — но именно настоящего момента у сварнетики нет. Вот к примеру, я сейчас не существую.

Стронцо Бестиале: В буддийском смысле?

Профессор Гектокотиль: Нет, в тольтекском. Тольтеки не-существуют иначе. Вы же знаете, что такое человеческая полоса эманаций?

Стронцо Бестиале: Да, читал кое-что. Особая область положения точки сборки, собирающая человеческий мир.

Профессор Гектокотиль: Да. И только в этой области существует «настоящее». В нашей же традиции, точка сборки как бы расплющивается в сверхтонких блин, а затем оборачивается вокруг тороида в несколько раз *показывает жестами, как оборачивается*, и после этого, мы — не существуем в настоящем, а только в прошлом и будущем. Так что, учёные-сварнетики — самые жуткие существа на Земле — в центре нашего бытия — дырка от бублика, ха-ха-ха!

Стронцо Бестиале: О да, настало время для безумного злодейского смеха!

*оба смеются как мультипликационные злодеи*

Стронцо Бестиале: Фух.. Достаточно… А расскажите, как вы пришли к открытию, которое может полностью изменить или уничтожить всю известную нам Вселенную?

Профессор Гектокотиль: На самом деле, по методу аналогии. Наша группа занималась моделированием каббалистического Древа Жизни, и взглянув на трёхмерные модели, я поразился тому, что никто до меня не замечал, однако это было так очевидно… Оказалось, что в природе существуют объекты, в точности повторяющие форму Древа…

Стронцо Бестиале: И какие же объекты?

Профессор Гектокотиль: Это капсид вируса-бактериофага.

Стронцо Бестиале: Что, вот прямо в точности повторяет?

Профессор Гектокотиль: Да, вот, взгляните на схему… Только с одним нюансом. На самом деле, оболочка бактериофага повторяет не Древо Сфирот. Она повторяет Древо Клипот. Вот видите, тут внутри головки вируса такие скрученные структуры? Это вирусное ДНК — а в каббале клиппот, ему соответствует тело Нахаша — Изначального Змея. И это значит, что все сфиротические эманации по определению вторичны, Древо Жизни — иллюзия, а Древо Смерти — единственная истинная реальность!

Стронцо Бестиале: Так так, погодите, мне надо как-то переварить эту информацию…

Профессор Гектокотиль: Ничего страшного, все кто сталкивается с этим впервые, пребывает в некотором замешательстве. Матэ по-аргентински не хотите?

Стронцо Бестиале: Почему бы и нет…

Профессор Гектокотиль: Правильно, матэ — это по-нашему, это клипотично…

*профессор нажимает на кнопку рации, через минуту появляется молчаливый лаборант, слишком похожий на гомункула, с подносом и двумя калебасами мате. оба пьют мате и некоторое время молчат. профессор закуривает сигару, и станвится похож на мафиозного дона из итальянских фильмов*

Стронцо Бестиале: Какой-то необычный вкус у этого напитка… Это точно матэ?

Профессор Гектокотиль: Он из листьев коки. Я же говорю, это аргентинский матэ. Самый лучший сорт…

Стронцо Бестиале: Скажите, профессор, и давно вы так отжигаете?

Профессор Гектокотиль: С тех пор, как я сделал главное открытие в своей жизни. Я не сплю уже третий месяц, и вам не светую. Пейте, Стронцо, нам заварят ещё… Вскоре вы сами всё поймёте. Нет смысла сохранять ясный разум. В вашем русском языке есть прекрасное выражение: «Всё летит в Пизду!». Так вот, всё именно в неё и летит… И каждое наше действие только приближает неизбежное.

Стронцо Бестиале: Мне как-то не по себе. Может быть, вы расскажете?

Профессор Гектокотиль: Охотно расскажу, только вот, сначала возьмите сигару… И так, на чём я остановился?

Стронцо Бестиале: На том, что Древо Смерти — единственная реальность…

Профессор Гектокотиль: Да, всё верно. В нашей вселенной не существует ничего кроме смерти. Всё потому, что она создана для того, чтобы быть смертью — ведь что такое вирус, если не воплощённая смерть?

Стронцо Бестиале: Вы имеете в виду, что всё, что есть в этой вселенной, обречено умереть вместе с ней?

Профессор Гектокотиль: Как раз нет. Всё что есть в этой вселенной — обречено жить вечно, размножаясь на бессмысленном ксероксе, и создавая бессчётное число копий. А вот так называемый Бог — обречён умереть.

Стронцо Бестиале: Как такое возможно?

Профессор Гектокотиль: Смотрите — Древо Смерти, оно «перевёрнутое» — то есть, если сопоставить с вот этой схемой, видно, что фибриллы хвоста растут вовсе не из Малькут, как можно было бы подумать — они торчат прямо из Кетер.

Стронцо Бестиале: Они похожи на лапки… Для чего они нужны?
Профессор Гектокотиль: Этими «лапками» вирус закрепляется на фагоспецифических рецепторах на мембране клетки. Так вот, нами была впервые получена компьютерная модель так называемого «Покрова Айн» — то есть, завесы, закрывающей Божественный Свет Небытия от непосредственного восприятия… Так вот, Покров Айн оказался бактериальной клеточной мембраной… И мы обнаружили на нём рецептор, к которому вирус прикрепляется в данный момент.

Стронцо Бестиале: Что, вот прямо сейчас?!

Профессор Гектокотиль: Ну да. Но надо понимать, что на таких больших масштабах, прикрепление вируса к Мембране Айн занимает очень долгове время. Ведь речь идёт не об обычном бактериофаге, а о десятимерном. Как и сама мембрана, кстати — мы сейчас находимся в десятимерном вирусе, который прикрепляется к десятимерному микробу. Вдумайтесь в это!

Стронцо Бестиале: Звучит жутковато! И что произойдёт, когда вирус закрепится?

Профессор Гектокотиль: Что произойдёт? Сначала, вирус локально растворит часть Мембраны Айн, а затем инъецирует свой генетический материал — Великого Змея — непосредственно в Тело Бога, причём оболочка, вся внешняя часть Древа Смерти, останется снаружи. Затем, Изначальный Змей начнёт транскрибироваться с помощью собственного фермента — Нахаш-транскриптазы, которая активируется только после попадания Змея в Тело Бога. Синтезируются сначала ранние, а затем поздние иРНК, которые поступают на рибосомы Тела Бога, где синтезируются ранние и поздние структуры новых Древ Смерти. И затем, идёт созревание инфекионных частиц — а это тысячи новых Древ Смерти. Продолжительность процесса, по нашим меркам, громадная, однако ускорение вычисления имени Бога приблизило этот момент…

Стронцо Бестиале: Но каким образом?

Профессор Гектокотиль: Дело в том, что десятимерное время нелинейно — оно, если угодно, подобно воронке с краями, сначала очень пологими, а затем — очень крутыми. То есть, вот всё то время, пока существовала каббала — вирус закреплялся на Мембране Айн, он делал это очень неторопливо, но когда мы внедрили технологии работы с Большими Данными, он стал ускоряться в экспоненциальной прогрессии!

Стронцо Бестиале: То есть, получается, вы запустили устройство Судного Дня?

Профессор Гектокотиль: Да, получается так. Но, оно бы всё равно запустилось, если не нами, то кем-то другим… Понимаете — это не мы ищем Бога. Его ищет вирусное ДНК.

Стронцо Бестиале: То есть, не мы ищем Бога? А как же личный гнозис?
Профессор Гектокотиль: Ваш «личный гнозис» — он личный только для вас. А для вируса это средство закрепиться на рецепторе.

Стронцо Бестиале: Хорошо, и что будет после того, как новые Инфекционные Древа созреют?

Профессор Гектокотиль: Произойдёт лизис Тела Бога. Инфекционные Древа инициируют синтез лизогенных ферментов, Мембрана Айн полностью растворится, и во внешнюю Тьму и Пустоту хлынут сотни новых Вселенных Смерти. И это — никак не остановить, и кроме того, даже если бы мы могли бы… Нам это бы не позволили.

Стронцо Бестиале: Кто и почему?

Профессор Гектокотиль: Видите ли, было очень непросто найти финансирование на такие исследования… Пока Институт Сварнетики не стал филиалом Института Пчеловодства. У них там с финансированием всё в порядке… Так вот, Институт Пчеловодства непосредственно заинтересован в том, чтобы вирус как можно быстрее закрепился на Мембране Айн.

Стронцо Бестиале: Институт Пчеловодства? Они же занимаются пчёлами… Зачем им это?

Профессор Гектокотиль: Они занимаются пчёлами, да, у них кстати отличный мёд. Хотите, нам принесут баночку? Чай, кстати, тоже их. Но, кроме пчеловодства, они занимаются и другими исследованиями… Однако, это мы не можем разглашать без их одобрения…

Стронцо Бестиале: Но, вы только что сообщили их название… Вы же понимаете, что пойдут слухи?

Профессор Гектокотиль: На это одобрение было получено. Понимаете, по нашим данным, осталось совсем немного… Кроме того, любого рода неоднозначные данные, а слухи всегда неоднозначны, только приближают втягивание нашей реальности во временную воронку сингулярности… Мир обрастает трактовками, и его интерпретации умножаются… Это, если хотите, подготовка к умножению миров.

Стронцо Бестиале: А что станет с нами, после того как вирус впрыснет… хм… генетический материал?

Профессор Гектокотиль: С нами? Ничего. С нами ничего не станет, потому что никаких нас просто нет. Понимаете, мы — побочный продукт существования Инфекционной Вселенной, мы — мысли вируса. То есть, мы все ему просто показались. Нас на самом деле никогда не было. Единственное, что реально существует — вирусная инфекция, пожирающая богов. А мы ей снимся.

Стронцо Бестиале: Я даже не знаю, хорошо это или плохо…

Профессор Гектокотиль: Постарайтесь не думать об этом… Ещё чаю?

Стронцо Бестиале: Пожалуй, да.

*Приносят ещё две калебасы, профессор Института Сварнетики Гектокотиль и специальный корреспондент Боготульпства Артхаоса Стронцо Бестиале пьют чай и молчат, наблюдая за тем, как весь мир, по безупречной траектории, летит в Пизду. Занавес

Я, Спермовампир

Ну привет ребята. Я — Бомж-Спермовампир, меня зовут Семен — в переводе с английского Semen это сперма. Раньше я был обычным вампиром, и жил в красивом готичном замке, днём я спал в гробу, а ночью летал, наводя ужас на окрестные селения. Но всё изменилось, когда я узнал, что есть способ перестать бояться солнечного света.
Оказалось, что светобоязнь обыкновенных вампиров объясняется тем, что Бог Солнца проклял их, за то, что они сосут кровь. Впрочем, есть и более прозаическая версия, которая объясняет всё это особенностями метаболизма гемоглобина в нашем организме… Точно мы и сами не знаем…
Как бы то ни было, став спермовампиром, я смог впервые выйти на солнечный свет после почти двух тысяч лет вечной ночи… И это был ошеломляющий опыт — мои глаза привыкли видеть в темноте, поэтому первое, что я увидел, отворив солнечным утром сосновую крышку своего гроба — это была непроглядная тьма солнечного утра. Свет казался мне чёрным. И лишь потом, проморгавшись и приглядевшись, я начал различать в переплетениях фосфенов очертания привычных вещей… Но как же всё изменилось!
Предметы стали маленькими, как если смотреть на них через перевёрнутый бинокль. И точно такими же стали эти две тысячи лет, прожитые мной в форме вампира — подобно рассветному солнцу, где-то внутри моего сознания вставала монументальная, эрегированная Ось Времени — и она была похожа на член. И я понял. какими игрушечными и смешными были эти две тысячи лет, каким жалким было моё «бессмертие» в сравнении с этим фаллосом времени!
Тем рассветным утром я осознал, что движение эонов есть фрикции фаллоса времени в вагине пространства — не знаю, наверное, символизм проведённого накануне ритуала посвящения в спермовампиры подействовал на меня так…
Ну, вы наверное слышали о нём — там ещё нужно нарисовать собственной молофьёй некую янтру, сжечь этот рисунок, а затем, смешав с чернилами пепел, нарисовать эту же янтру на себе… Кожу сильно жгло, но я всё равно сразу провалился в сон. А проснувшись, я увидел, что всё состоит только из ебли. «Так значит, дедушка Фрейд был прав!» — с ухмылкой подумал я. Кстати, в одной капле молофьи содержится столько же жизненной силы, сколько и в капле крови… Но речь здесь не о том, как я стал спермовампиром, а о том, как я стал бомжом.
Та утренняя заря золотым дождём смыла с меня пыль времён, и я узрел Хуй Времени — и мне захотелось отыскать его носителя. Я знал, что когда Хуй Времени входит в Пизду Пространства, в мире рождается Аватар.
И я почувствовал желание найти его. В то же утро я оставил свой замок вместе со всеми несметными богатствами в его погребах. Был вампир, и нет вампира — никто не будет по мне скучать, я более чем уверен.
Теперь я брожу по миру, и ищу Бога. Единственное моё пропитание составляет молофья. Довольно трудно её раздобыть, порой… и вы поймёте почему.
Опишу свою внешность: как и полагается вампиру, я чрезвычайно бледен и истощён, мои рёбра выпирают как при анорексии, руки напоминают лапки паука. Вдобавок, за столетия вампиризма моё лицо утратило человеческое выражение, и моя улыбка больше напоминяет звериный оскал демона, а в глазах навсегда застыло инфернальное безумие — как ни крути, мы вампиры, демонические существа. Мои глаза всегда выпучены, как при базедовой болезни, но в особенности — когда я испытываю свой вампирский голод. Добавьте к этому растрёпанную паклю нестриженных волос, свалявшихся в торчащие во все стороны колтуны, и длинные обломанные ногти, и постоянный мелкий тремор — и вы получите картинку.
Поэтому, довольно сложно бывает найти пропитание — человек в здравом уме вряд ли рискнёт достать при мне свой хуй… Однако смельчаки всё же находятся — обычно это безумцы, пьяные, или просто искатели приключений. С некоторыми из них мы ведём философские беседы (пока я перевариваю их молофью).
Один из них спросил меня:
— Кто ты, и куда ты идёшь?
— Я Никто. И я ищу Бога.
— И что ты сделаешь, когда найдёшь его?
— Я у него отсосу! — вот что я ответил.

Тетраморф

  • Я прибыл на Крит с Севера, полагаясь на одну лишь грубую Силу и жаждя Славы. Когда светила Луна, я встретил у Чёрной Колонны Быка и, взнуздав его со всей Строгостью, прибыл на Пелопоннес. Твёрдо ступая по Земле Эллады, я начал Игру в долине Алфея. Но лишь когда я узрел в зеркале своего врага и отпустил обуреваемое бешенством животное, ко мне пришло Понимание, что там, где есть Север, есть и Юг, что Луна сменяется Солнцем и сама сменяет её в свой черёд, что Чёрная Колонна должна быть уравновешена Белой, и что Сила ничто без Мудрости.
  • II° Я принесла флейту с Юга, где стонали горгоны, и Мудрость моя подарила им Вечность. Я остановилась у Белой Колонны, озарённая Солнцем, и грива Льва привиделась мне в его лучах. В Милости к смертным Прометей подарил им не только Огонь Гефеста, но и искусства, коим я обучала дочерей Пандарея. Благодаря им ты стал пятым в числе величайших философов Эллады, ибо возлюбил дарованную мною Мудрость. Но большего я не смогла тебе дать, ибо всё ещё пребывала в плену двойственности Чёрного и Белого, Луны и Солнца, Силы и Мудрости, Севера и Юга.
  • III° На Западе, на Кифере, явилась я из пены морской, взбитой поверженным фаллосом Урана, и ветер нёс меня над Водою в Кипрейское Царство. Ах, многих сбивала с пути любовь ко мне, ибо она есть Основание всякого сомнения. Несчастный мастер, ты искусен, как Ангел, но ты некрасив, как бес, и ты скрываешься от меня; но ты, муж мой, ещё и брат мне, и я найду тебя меж инструментами твоего ремесла. Ибо Любовь — не одна лишь страсть, но и Милосердие, и она, подобно Силе и Мудрости, станет третьей лестницей, ведущей к вершине, — лестницей за пределами «да» и «нет».
  • IV° Каждое утро я встаю на Востоке и поднимаюсь над миром во всей Красе. Я ступаю по Воздуху, и пифия в Дельфах слышит мой голос — но хватит ли ей Знания, чтобы правильно истолковать смысл того, о чём я ей глаголю? В Элладе я Лебедь в Короне звёзд, но, пролетая над Чёрной Землёй, я — Коршун, вонзающийся в глаза, бьющий в лицо и разрывающий плоть всех богов человеческих. Теперь они исторгнуты за пределы Храма и не осквернят меня своим присутствием, ибо они — вне Круга, я же — Внутри.

Тиндэйфель (Серый Родник, или Легенды Волчьего Леса)

Волков не было среди тех кэльвар, которые были созданы Йаванной до гибели Иллуина и Ормала. Не было их и среди лиходейских — как говорят о них люди и эльфы — тварей, созданных Мелькором. Но, когда Мелькор нанёс свой удар другим валар и опрокинул Светильни, когда огонь, хранившийся в них, потёк по земле, сжигая всё на своём пути, когда гигантские пауки во главе с Унголиантой, балроги во главе с Готмогом и другие существа, служившие Мелькору, вышли из Хэлгора и взялись за уничтожение того, что создала Кементари, некоторые из валар решили создать разумные племена, которые могли бы противостоять Детям Мелькора, пока не пришли в мир Дети Илуватара. Первым из таких валар был Ауле-Кузнец. Из камня высек он Праотцов и Праматерей гномьего народа. Сколько было их, сейчас вряд ли кто-то может сказать, но в преданиях Средиземья помнят лишь семерых, хотя иногда упоминают и гномов из других колен. Но слишком много взял Ауле из того образа Детей Илуватара, что показал валар в видении Эру, так что Илуватар не позволил ему выпустить гномов в мир до прихода эльфов и велел усыпить их до тех пор, пока не пробудятся Перворождённые Илуватара. Вторым был Ульмо, который создал Арвингов — полулюдей-полурыб, — и населил ими воды, подвластные ему. Но не смог он привить им хоть немного воинственности, столь необходимой для того, чтобы защитить Эндор от Тёмного Властелина: Арвинги стали весёлым и беззаботным племенем, сторонившимся всех других племён и не принимавшим участие в войнах. Предания Двуногих почти молчат о них, ибо судьбы Детей Ульмо редко соприкасались с судьбами других народов, но известно, что Золотинка из племени Арвингов однажды стала супругой Тома Бомбадила.

Третьей же была Йаванна. Она думала не только о том, что Дети должны будут противостоять силам Мятежного Вала, но и о том, что Двуногие, когда придут, тоже возьмутся за уничтожение её творений ради удовлетворения своих нужд. Взяла она две чаши из созданных Ауле — золотую и серебряную — и зачерпнула ими огонь Светилен, ещё текущий по Средиземью: золотой — огонь Ормала, а серебряной — огонь Иллуина; и в этот миг погас огонь в Средиземье, и Арда погрузилась бы во тьму, если бы не звёзды Варды и не чаши Йаванны. И нарвала Кементари дубовых листьев, и бросила их в золотую чашу. В серебряную же положила она прядь своих волос. И в час, когда Тулкас загнал Мелькора в Хэлгор, явились из золотой чаши энты — Старшие Дети Йаванны. Но в серебряной чаше ничего не происходило, и огонь, хранившийся там, стал меркнуть. Уже не надеясь, что Младшие Дети появятся на свет, Йаванна взяла с собой Праотцов и Праматерей энтов и с ними пришла к Манвэ, чтобы тот благословил их. И сказал Манвэ:

— О Кементари, именем Илуватара благословляю я эти создания, которые отныне будут Пастырями Древ, ибо Песней твоей был предсказан приход их. Пусть отныне бродят они по лесам Эндора и хранят лесных ольвар от лиходейских тварей Мелькора и от тех из Детей Илуватара, которые вторгнутся в их владения против воли Пастырей. Но разве забыла ты, Кементари, что думы твои не всегда пелись одни? Разве не встречались твои думы с моими и не обретали крыльев, подобно птицам, парящим в облаках? И потому кэльвар, созданные тобою, уже не останутся без Хранителей: прежде, чем пробудятся Дети Илуватара, в мир придут Орлы Западных Владык.

Возрадовалась тогда Йаванна и, подняв руки к небесам, воскликнула:

— Высоко поднимутся деревья Кементари, чтобы Орлы могли поселиться там!

Но Манвэ ответил ей: «Нет, лишь деревья Ауле будут достаточно высоки. В горах станут гнездиться Орлы и внимать голосам тех, кто взывает к нам. Но в лесах будут бродить Пастыри Древ».

Когда же вернулась Йаванна к тому месту, где оставила она свои чаши, то взгляду её предстала весьма странная картина. Два существа, незнакомых ей — то были Гэри, Вожак, и Фреки, Хозяйка — Праотец и Праматерь Вольного Народа, — стояли, ощерившись, возле чаш, а земля перед ними была усеяна трупами гигантских пауков, посланных Мелькором, чтобы отнять последний огонь Иллуина и Ормала. Некоторые из пауков были ещё живы, но Гэри и Фреки убили их на глазах у Йаванны. Тут поняла Кементари, что это — Младшие её Дети. Взяла она их с собой и вновь пошла к Манвэ, чтобы тот благословил их. Когда пришли они к нему, Владыка был в окружении своих Торонов — Орлов. А когда Йаванна высказала ему свою просьбу благословить Драугов и сделать их Хранителями кэльвар, то Манвэ ответил ей:

— Чудны твои создания, Кементари, и великая мощь сокрыта в них, побеждающих пауков Унголианты — а ведь им и дня нет от роду! Но поздно явилась ты ко мне, да и никому из валар не должно иметь два племени Детей, как будто у Илуватара. У тебя есть Дети — Пастыри Древ, и у меня есть Дети — Орлы, и у Ульмо, и у Ауле есть Дети — Арвинги и Наугрим. А посему дай мне этих кэльвар — я усыплю их, и пусть спят они до тех пор, пока не пробудятся Эльдар и Хильдор.

Тогда поняли Гэри и Фреки, что валар отказываются от их помощи. Повернулись они и побежали от Манвэ, ибо, как и всем разумным существам Арды, была дана им свобода воли. А тот послал за ними Торонов, чтобы они задержали двух Драугов. Но волки убили двух из Орлов, пущенных за ними, и ушли в леса, где не могли их поймать Орлы Западных Владык — да и кто может догнать кого-нибудь из Вольного Народа в Вольном Лесу?! Так Тороны поспособствовали тому, чтобы Драуги сделались союзниками Мелькора, а позднее и его преемников — Гэртсаурона и Эарнила, — и с тех пор длится вражда между двумя великими народами — орлами и волками.

От Гэри и Фреки берут своё начало все племена Драугов — Варги и Эминтиры, Нгауры и Балагвайты, Драугамарты и Тинды, Ранадрауги и Мордрауги, Аннанги и Талионы, и ещё многие другие — которые были, которые есть и которые будут. И Псы — тоже потомки Гэри и Фреки, пленённых в первых битвах за Белерианд и извращённых Владыками Запада.

Потеряв своих Младших Детей, Йаванна взяла с собой чаши, в которых было ещё немного огня, и вместе с другими валар полетела в Аман. Когда был создан в Амане Валинор, Йаванна благословила курган Эзеллохар, что был у ворот валар, и, плеснув на его вершину огня из золотой и из серебряной чаши, запела Песнь Веления и стала ждать. Вскоре на вершине кургана пробилось два ростка: там, где был налит огонь Иллуина, вырос Телперион, а там, где огонь Ормала — Лаурелин. Потому-то и испытывали всегда тёплые чувства Волки к Древам, к Светилам — Солнцу и особенно Луне — и к Сильмариллам, — ибо все они берут начало от одного Огня.

Тем временем Гэри и Фреки, а с ними и дети их, которые уже успели появиться на свет и окрепнуть, бродили по лесам Эндора, принося ужас и творениям Йаванны, создательницы своей, и тварям Мелькора, и не зная, кто из них на чьей стороне. Но Йаванна часто являлась им во снах, и они чтили её; и всегда Волки чтили Кементари, вне зависимости от того, на чьей стороне были. Но вот пришла первая Стая к воротам Хэлгора, и никто из слуг Мелькора не посмел встать у них на пути, ибо не видели ещё таких существ, но от единственного уцелевшего после боя за чаши паука слышали о них. Беспрепятственно дошли они до трона Мелькора, но когда балроги попытались схватить или убить их, Мятежный Вала жестом остановил их.

— Я знаю о вас, Вольный Народ, — молвил Мелькор. — Знаю и о том, что вы убили моих слуг, посланных за огнём Светилен, и о том, что Манвэ, восседающий ныне на горе Таниквэтиль, предал вас и хотел убить. Знаю, что вы гуляли, вольные, в моих землях и убивали моих слуг и Орлов Манвэ, без разбору. Что же ты скажешь теперь мне, Гэри, отец Драугов?

Величественна и горда была речь Гэри, ибо Йаванна, хоть и улетела на Запад, не оставила Младших своих Детей и учила их многому, приходя во снах и в виде духа.

— Мелькор, Восставший Вала! — произнёс Первый Волк. — Рождены мы были, чтобы служить и охранять, но теперь поняли, что владыка может предать слугу, и слуга может предать владыку. А потому иной путь избран ныне нами. Вольным Народом ходим мы по свету, и нет для нас границ. Ты говорил, что на твоей земле убивали мы твоих слуг. Но нет: в Вольных Лесах охотились волки и спасали свои шкуры от напавших на них. Не было разницы нам, кто кому служит: орёл и паук равно становились нашими жертвами; но орлы более ненавистны нам, ибо благодаря паукам получили мы любовь Йаванны, а благодаря орлам — ненависть Манвэ. А потому слушай, Вала Мелькор: как союзники, но не как слуги, будем мы тебе, пока живёшь ты в Чертах Мира; если судьба сулит погибель тебе, то и наследникам твоим будем мы друзьями, но столь далеко я не могу заглянуть и не могу дать слова за столь дальних потомков. Союзниками будут тебе Волки, но священен для нас этот союз: не пойдём против тебя и слуг твоих, даже если и с тобой не пойдём.

— Да будет так, — молвил Мелькор со своего трона, так как понравились ему речи Первого Волка.

Слышала речь эту и Унголианта, Чёрная Паучиха. И возненавидела она Драугов, убивающих её детей и не желающих служить никому.

— Черносердый! — обратилась она к восседавшему на троне Мелькору. — Непокорны и странны эти создания. Убей их, убивавших моих детей, или я сама уйду от тебя, ибо не желаю видеть их своими друзьями.

— Что ж, убей их, если можешь, — ответил ей Мелькор, и смеялся в сердце своём.

Тогда бросилась Унголианта на волков, щёлкая челюстями, с которых капал яд, но Гэри и Фреки, и шесть сыновей их, схватили её за ноги и растянули на полу перед троном Тёмного Властелина.

— Довольно! — молвил Мелькор, и Паучиха была отпущена. Хромая, покинула она Хэлгор и бежала на юго-запад, пока не достигла Аватара. И многие из пауков её, не желая более служить Мелькору, разбежались по всему Средиземью и спрятались в самых тёмных и мрачных местах.

Волки же жили и множились в Средиземье. Мудрейших из них стал обучать Мелькор Магии — но Магия их чужда Магии Двуногих, и они стали называться Нгаурами за протяжные песнопения — нгаэ. Позднее их прозвали волколаками и оборотнями, ибо научились они принимать облик Детей Эру; но потом Нгаурами звали лишь то племя, что вело свой род с Тол Сириона. Немногие из жителей Арды познали таинство превращения: лишь Айнур и Нгауры достигли совершенства в этом! И хотя ненавидел Мелькор других валар, но позволял Нгаурам, которые были жрецами Йаванны, поклоняться Земной Королеве, и те пели ей гимны, поднимая головы к западным звёздам.

*

Из Майар Мелькора более всего сдружился с волками тот, кто в преданиях двуногих известен как Гортхауэр и Саурон, и кого волки называют Гэртсаурон, что значит Лесной Вожак. Много времени проводил он среди Нгауров, и многому они научились от него. Но вот пришло то время, которого — с разными чувствами — ждали все обитатели Арды: у залива Куйвиэнэн пробудились Перворождённые Илуватара. Так случилось, что первыми из разумных существ, кто увидел их, были Волки. А так как перед пробуждением их Варда из росы Телпериона создала множество новых звёзд, так как в волках жило то же пламя, что и в Серебряном Древе, так как к звёздам были обращены первые восхищённые взоры Эльдар, так как были чудны и прекрасны собой, — то приглянулись они Драугам, и полюбили Волки Звёздный Народ. Но они помнили, что Мелькор их рассказал о пробуждении Перворождённых, и не пошли против чести, и долг свой выполнили. Узнав о том, что Дети врага его пришли в мир, и что понравились они Вольному Народу, так сказал он вожакам волчьим:

— Так ли хороши Дети Эру, как говорите вы мне? Быть может, Илуватар потрудился на славу и сделал Эльдар прекрасными и могущественными. Но вот подружитесь вы с ними — а они предадут вас слугам Манвэ, ибо чувствую я в них дух, родственный валар Запада. Небо, а не земля — стихия их, и Торонов, а не Драугов, будут считать они братьями своими. Но я вижу вашу любовь к ним — и как же мне пойти против желания друзей своих, если и с моими замыслами схожи они? Новое задание даю я вам, храбрые дети Гэри; поймайте, сколько сможете, Перворождённых Илуватара и доставьте их в крепость мою, чтобы они стали слугами моими и друзьями вашими в играх ваших.

Послушали Мелькора Драуги, и многие из них пошли к Водам Пробуждения, и Гэртсаурон на чёрном коне был с ними; и разбили они там лагерь. Чарами своими заманивали Нгауры эльфов-авари в лагерь, а Гэртсаурон усыплял их, чтобы так доставить в Хэлгор. Когда же появился на берегу залива Оромэ, Гэртсаурон, волки и пленённые ими эльфы покинули эти края и перебрались в крепость Мелькора. Там Тёмный Властелин разбудил Эльдар и взялся за их воспитание, ибо не были они ещё под властью Западных Владык. От этих эльфов происходит народ урхов, или орков. Чтобы устрашить врагов своих, Мелькор дал им жуткий облик и свирепый нрав. Но с волками дружили орки. Некоторые даже позволяли ездить им у себя на спинах, но другие не понимали своих собратьев, столь странно выражавших свою любовь к Тёмному Племени, потому тех, кто возил орков на себе, стали звать Варгами, что значит Изгнанники. От Варгов происходят и Аданамелы, что дружат с хазгами. И поныне Варги и Аданамелы говорят на Тёмном Наречии; язык же Эминтиров восходит к синдарину, тогда как Высокие Роды — Балагвайты и Драугамарты — говорят на чистом синдарине, хотя они не более родственны меж собой, чем Эминтиры и Варги.

Тем временем валар, желая оградить эльфов от тёмных сил, начали осаду Хэлгора. Долгой и трудной для обеих сторон была эта осада: много волков погибло в битвах за земли Мелькора, и многие были взяты в плен превосходящим воинством валар. Но в конце концов Врата Хэлгора пали, крыши с подземелий были сорваны, и Мелькор укрылся в самом глубоком подземелье. Тогда вперёд вышел Тулкас, как сильнейший из валар, и вызвал Мелькора на единоборство, и, одолев, поверг его ниц. Так Мелькор был взят в плен и связан цепью Ангайнор, которую отковал Ауле. И вновь разделился волчий народ на племена. Варги ушли за Эред Луин и поселились во Мглистых горах южного Эриадора. Предки тол-сирионских Нгауров поселились в лесах и горах близ разрушенного Хэлгора и там продолжали поклоняться Йаванне и Мелькору — валар, столь чуждым друг другу. Небольшая группа волков во главе с Ранатаром отказалась от союза с Мелькором — ибо они считали, что Тёмный Властелин повержен навсегда. Но не встали они и на чью другую сторону в тот раз, ибо странную клятву произнёс Ранатар, и те, кто был с ним, повторили её:

— Повергнута Стихия, с которой связали свой Путь Драуги. Стоит ли более связывать свои судьбы с кем-то? Волосами Йаванны клянёмся отныне бродить по Средиземью — кого из нас куда бы ни занесла судьба, — не думая о Войнах Высших. Огнём Иллуина клянёмся, что не будет отныне над нами вождя — ни из нашего, ни из других племён. Листьями Телпериона клянёмся биться в каждой битве, увиденной нами на нашем Пути — но лишь на стороне тех, кто будет нам симпатичен. Зубами Гэри клянёмся, что лишь смерть или победа может прервать наш бой. Но лапами Фреки клянёмся, что ни один из нас не поднимет лапу и не откроет пасть на другого из давших клятву или из потомков давших клятву — даже буде окажемся мы на разных сторонах битвы.

И, дав эту клятву, волки разошлись в разные стороны и не оглядывались назад, покидая собратьев. И с тех пор их зовут Ранадраугами — Странниками. Восточнее Варгов, ближе к морю Хелкар, поселились волки-Талионы, а те, что ушли на юг — южнее Харада, — стали зваться Анкангами. Имя Драугрим, Вольный Народ, сохранилось за теми, кто жил в лесах и горах на северо-западе Средиземья — от них потом пошло много других великих волчьих племён. Те же, кто был пленён валар и увезён на Запад, в Валинор, были извращены там Западными Владыками и лишены и разума, и дара речи, — так были созданы Псы. Те из Псов, что были рождены в Амане, были бессмертными, как эльфы. Единственный из Псов обладал ещё разумом, ибо был сыном пса Гарма и пленённой Валар волчицы, в честь Праматери названной Фреки, но и ему было дано говорить лишь три раза в жизни. Сперва этот полукровка, известный как Хуан, был вожаком своры псов Оромэ, но тот подарил его Келегорму, предсказав при этом, что ему суждено погибнуть в единоборстве с сильнейшим из волков Белерианда. Ибо судьба Великого Пса была сплетена с судьбой Вольного Народа.

Вскоре после того, как Феанор создал Сильмариллы, наполнив один из них светом Лаурелина, другой — светом Телпериона, а в третьем — смешав свет обоих Древ, Мелькор был выпущен из темницы и бежал из Валинора на северо-запад Средиземья, к развалинам Аст Ахэ, где бродили верные ему Драуги; ибо замыслил он месть и хотел свершить её с помощью Волков. И когда Драугрим собрались, он велел им пойти с ними в Аман и уничтожить Древа Валинора — Золотой Лаурелин и Серебряный Телперион. Но вышел вперёд Тираннон, который был вожаком волков, стерегущих Аст Ахэ, и сказал Тёмному Властелину:

— Всегда делали мы то, о чём ты просил нас, Мелькор — и делали это всеми силами, — но сейчас должны отказать тебе, ибо тот огонь, что породил Древа, породил и нас. Не помешаем мы тебе исполнить задуманное, но наши зубы и наши когти не коснутся благословенного Телпериона. Ибо милее всего нам свет Телпериона, с коим мы в родстве навеки.

Рассердился Мелькор и хотел уже наказать силою своей Драугов, но вспомнил, как храбро бились они при Хэлгоре, и гнев его утих. Хотел он разбудить балрогов, что таились в подземельях, чтобы они помогли ему свершить задуманное, но тут почувствовал, что очень скоро здесь должны появиться Тулкас и Оромэ — злейшие его враги, — и вынужден был удалиться отсюда. А направился он на юго-запад, в край с названием Аватар, где скрывалась после ухода от него Унголианта. Хотя и помнила ещё Паучиха о своём позоре в Хэлгоре, но Мелькору удалось уговорить её пойти на Валмар. Когда же Древа были погублены, Унголианта вновь предала Властелина, возжелав Сильмариллы. Поняв, что он не сможет справиться с нею один, Мелькор испустил ужасающий крик, что отозвался в горах — край тот с тех пор звали Ламмот. Глубоко и далеко был слышен этот крик. Под развалинами Аст Ахэ проснулись, наконец, балроги и, перенесясь через Хитлум, огненным смерчем примчались в Ламмот. А вслед за ними, перенесённые магией Тираннона, на выручку Мелькору устремились и Драуги. Пламенными мечами балроги разбили сети Унголианта, опутавшие Тёмного Властелина, а волки, кусая её за ноги, долго гнали её на восток, через Хитлум, пока не достигли они подножья Эред Горгорот. Тут ей на помощь пришли таящиеся здесь твари её племени, и Драуги были вынуждены отступить на север. Этим подвигом волки Аст Ахэ вновь вернули себе расположение Мелькора, потерянное было после отказа идти на Валинор. Но с тех пор печальнее стал вой волков, ибо слагали они Плачи о Погибших Древах. Сперва к звёздам — росе Телпериона, а затем к Луне — цветку её — обращает взоры Вольный Народ, ибо лишь Луна, да звёзды, да Сильмариллы хранят ещё огонь Иллуина, породивший Гэри и Фреки.

*

Пятьдесят лет прошло с тех пор, и вот, явился к Финроду, что жил тогда на Тол Сирионе, его друг Тургон, сын Финголфина, и вместе они отправились на юг вдоль Сириона, так как устали от северных гор. И вот, за Полусветным Озером, близ вод Великой Реки, их застигла ночь, и они легли на её берегу. Ульмо же, поднявшись по реке, погрузил их в глубокий сон и тяжкие грёзы. Непокой снов остался с ними и после пробуждения, но они ничего не сказали друг другу, ибо воспоминания были смутны, и каждый думал, что Ульмо послал весть ему одному. Но всегда были они в тревоге после этих видений, и они часто бродили одни в нехоженых землях, ища повсюду потаённое место для своих народов, ибо казалось каждому, что ему велено подготовиться к дням лиха и основать твердыни, чтобы Мелькор не смог сокрушить их. И однажды, когда Финрод бродил там один на севере Таур-им-Дуината, на него напал небольшой отряд орков, что забрели сюда после падения Хэлгора и Аст Ахэ. Храбро сражался Финрод, но одному ему было бы несдобровать. На счастье эльфа, волею судьбы оказался в Таур-им-Дуинате волк по имени Карак-Мегиль, Клык-Меч. А был Карак-Мегиль из Союза Ранадраугов, Вольных Драугов Белерианда, а потому, увидев сражение и вспомнив о клятве, встал на сторону того, кто был ему более симпатичен — на сторону Финрода, храбро сражавшегося против превосходящих сил противника. Трёх орков Карак-Мегиль успел убить со спины, ещё до того, как кто-либо понял, что в бой вступила новая сила. Подав же знак приветствия Финроду, Ранадрауг пропел боевой клич — и тотчас половина из оставшихся в живых орков переключилась на волка. Но он ловко выскальзывал из их кольца, то уходя за пределы досягаемости орочьих ятаганов, то прыгая к противникам, сбивая их по очереди на землю лапами и перегрызая им глотки. Говорят, что в тот момент, когда Карак-Мегиль перегрыз горло последнему из своих орков, Финрод снёс голову мечом последнему из своих. Так и началась странная дружба эльфа и волка — ибо Карак-Мегиль был уже стар, а наследников у него не было; и некому более было передать свои знания и умения. Потому и взялся учить Ранадрауг Финрода высокой технике волчьего боя — боя зубами и лапами, — насколько телосложение Двуногих подходит для этого. Но Финрод оказался способным учеником и хорошо освоил эти навыки, изменив, что было возможно, под себя. Когда же почувствовал Странник приближение смерти, он попрощался со своим случайным другом и учеником и пошёл на Восток, к Амон Эребу. Там и отошёл его дух в чертог Мандоса, предназначенный всем Смертным, там и упокоилось его тело — на горе столь же одинокой, как он сам. А Финрод вернулся в свои владения и вскоре основал твердыню Нарготронд, за что получил прозвище Фелагунд, Властитель Пещер. Туда и перебрался Финрод. Остров же Тол Сирион был захвачен волками, которых вёл Гэртсаурон, через два года после Дагор Браголлах. За верность и отвагу, проявленную в этом бою и во множестве других, Гэртсаурон подарил своим Нгаурам под храм Йаванны крепость на этом острове, а сам остров переименовал в Тол-ин-Нгаурхот, Остров Поющих. Но Финроду, построившему крепость на Тол Сирионе и потерявшему её в боях, умереть было суждено в ней же, ибо уже родился Берен, о котором люди до сих пор слагают песни, — сын Барахира, что спас Финрода Фелагунда в Дагор Браголлах.

Впервые сплелись судьбы Берена и Драугов, когда Нгауры Гэртсаурона заманили в ловушку и взяли в плен Горлима Злосчастного, который предал отряд Барахира. Далее, когда Мелькор назначил высокую награду за голову Берена и поручил оркам раздобыть её, орки, наслышанные о подвигах сына Барахира, испугались искать его, и потому за дело вновь взялись Нгауры. Поймать Берена им не удалось, ибо, наслышанный об их приближении, бесстрашный Берен испугался и покинул Дортонион. Когда же Гэртсаурон, наконец, пленил Берена, Финрода и тех людей, что сопровождали их в походе за Сильмариллом, судьба в третий раз столкнула Волков с Береном, ибо Чёрный Майа бросил его отряд в крепость Тол-ин-Нгаурхот. А сделал он это с тремя целями: выведать планы отряда, угостить волчьих жрецов человечиной — лакомым кусочком — и дать возможность им принести жертвы Йаванне. Так Финрод Фелагунд вновь — в последний раз — посетил построенную им крепость на острове, когда-то принадлежавшем ему. Сперва Нгауры убили и съели людей, что были пойманы вместе с Береном, но никто из них перед смертью не сказал о планах отряда. Берена они хотели оставить напоследок, ибо чуяли, что именно в нём заключается тайна их похода, хотя сам Гэртсаурон видел здесь главным Финрода. Что же касается самого Финрода, то волки хотели сохранить ему жизнь, ибо всегда хорошо относились к Звёздному Народу — даже когда приходилось с ними во имя Долга. Но случилось так, что, когда главный из волков Тол Сириона, Курулин, пришёл за Береном, Финрод напряг силы и, разорвав свои путы, бросился на Нгаура. Не забыл ещё эльф того, чему учил его Карак-Мегиль, и потому ему удалось убить Курулина зубами и руками. Но и сам он был смертельно ранен, ибо даже Старшие Дети Эру редко могут сравниться силой с Младшими Детьми Йаванны.

Тем временем новая нить вплелась в верёвку, связывающую сына Барахира с Младшими Детьми Йаванны, ибо в плену у Келегорма Лутиэн, возлюбленная Берена, познакомилась с Хуаном-Полуволком и подружилась с ним. Хуан часто приходил в покои Лутиэн, а ночами лежал перед её дверью. Будучи одинока, дочь Тингола и Мелиан говорила с Псом о Берене, и Хуан понимал всё, ибо ему доступна была речь любого живого существа, обладавшего голосом; самому же ему лишь трижды в жизни было дано говорить. Первый раз использовал он это право, когда посоветовал Лутиэн бежать и рассказал, как это можно сделать. Покинув Нарготронд, где держал их Келегорм, они отправились на север; и Хуан позволил ехать Лутиэн на себе верхом, как Варги возили на себе орков и как ныне Аданамелы возят хазгов. Мчались они быстро, ибо Хуан был скор и неутомим, и принёс её к мосту, что вёл на остров Нгауров. И тогда запела она песнь, которой не могли сдержать каменные стены, и Берен ответил ей слабым голосом. А вслед за ним запели волки, живущие в крепости, ибо слово Нгаур, которым Двуногие обозначают волков, способных принимать облик, подобный человеку или эльфу, значит Поющий. Содрогнулся остров от этой песни, и силы покинули Берена, и подарила ему песня Нгауров видения древней Тьмы, явленной их предкам Мелькором.

Гэртсаурон же послал на мост молодого волка-жреца по имени Морхонн, велев ему разузнать силы и намерения прибывших. Приняв человеческий облик, приблизился он к Лутиэн, но Хуан молча набросился на него и вцепился в глотку и задушил, не дав обернуться волком. Не дождавшись возвращения первого посланника, отправил Гэртсаурон второго, более опытного, именем Эннорхель. Ещё издали увидев Хуана и мёртвого собрата, Эннорхель принял свой истинный облик и бросился на врага, но и его постигла участь Морхонна. Однако в предсмертной песне успел он сообщить Гэртсаурону, что двое полукровок на мосту: Лутиэн, дочь эльфа и майа, и Хуан, сын пса и волчицы. По случаю гостил на острове Драуглуин, верховный жрец Йаванны и вожак Нгауров Аст Ахэ. Знал он, что не ему суждено прославиться как величайшему волку Белерианда, но долг позвал его на этот роковой бой, и вызвался он сразиться с пришельцами. Так велик был ужас от его приближения, что Хуан метнулся прочь, а Лутиэн лишилась чувств. Но, падая, она развернула перед его глазами свой чёрный плащ, и Драуглуин замешкался, ощутив мимолётную дремоту. Лишь тогда Хуан прыгнул, и долго длилась жестокая схватка меж ним и Драуглуином, ибо силы были равны. Но в разгар битвы, когда всё зависело от единственной случайности, Лутиэн пришла в себя и пропела короткое заклинание, и яркая вспышка, похожая на отблеск Лаурелина, ослепила на миг Драуглуина, и Хуан смог нанести решающий удар. Истекая кровью, вырвался Драуглуин и вплёл свою нить в Тиндэйфель, и с тех пор только волки помнят, что на самом деле произошло на мосту к Тол Сириону, ибо история Двуногих пишется рукой победителей, какими бы средствами ни досталась им победа.

Что же случилось дальше — волкам то неведомо, ибо некому было передать им всё как есть. Известно лишь, что перед смертью успел доползти Драуглуин до Гэртсаурона. Одни говорят, что, умирая, он передал хозяину Тол Сириона своё тело, и тот попытался в нём исполнить судьбу Хуана-Полукровки, коему предначертано было погибнуть в битве с сильнейшим волком Белерианда, но тоже не преуспел, ибо только волку была дана сила на это. Другие утверждают, что Гэртсаурон сам обратился волком с той же целью, но замешкался от магии Лутиэн или от воспоминаний, связанных с нею и родом её, и был пленён и отпущен только в обмен на власть над островом. Иные же уверяют, что никакой битвы и вовсе не было, и майа не то в страхе бежал из крепости, не то намеренно сдал её, преследуя какие-то собственные цели. Так или иначе, покидал Гэртсаурон остров по воздуху, подобно летучей мыши, а не волку, и достиг Дортониона. Лутиэн же с помощью Хуана освободила пленников, среди которых нашла и Берена, скорбящего у тела Фелагунда. Похоронив его, они отправились в странствия, а Хуан вернулся к господину своему Келегорму, и хотя не любил его уже так сильно, как прежде, оставался верен ему даже тогда, когда сыны Феанора были вынуждены бежать из Нарготронда. Лишь тогда, когда Келегорм и Куруфин попытались похитить Лутиэн и убить Берена, отрёкся Хуан от службы Келегорму, чтобы защитить своих новых хозяев (или товарищей — если кровь Фреки говорила в нём сильнее крови Гарма). О том же, как, насладившись днями с Лутиэн, Берен снова пустился на поиски Сильмарилла; как Лутиэн отправилась вслед за ним, взяв с собой Хуана-Полукровку; как снова привёл её Хуан в Тол-ин-Нгаурхот, где, используя чары острова и то, чему учила его мать, обратился в подобие Драуглуина, а Лутиэн помог обратиться в подобие летучей мыши Тхурингвэтиль — посланницы Гэртсаурона; как воссоединились они с Береном, нагнав его в этих личинах; как во второй раз заговорил Валинорский Пёс, рассказав Берену и Лутиэн о роке, который ожидает его и их; как передал он Берену облик Драуглуина, и как оставив Полукровку, отправились они ко Вратам Аст Ахэ в этих личинах, — об этом довольно сказано в писаниях Двуногих, и не Вольному Народу решать, где в них правда, где ложь, где недомолвки, а где заблуждения. Между тем, созрел уже Рок Хуана и ждал их у Врат Аст Ахэ.

*

За 12 лет до гибели Драуглуина Мелькор изгнал эльфов из Ард-Галена потоками лавы. С тех пор зелёная долина превратилась в пустыню, и только самые сильные и отважные могли выжить в ней. Поэтому волки Аст Ахэ использовали эту землю для испытания переярков. Драуглуин был первым, кто выжил в этой пустыне, но с тех пор волков Анфауглита становилось всё больше, и отбор делал их всё крепче. Они составляли избранную гвардию Мелькора, Анфауглир, что значило Племя Удушливой Пыли, но чаще их называли Аттакуин, Выжившие. Когда стало известно, что Хуан-Полукровка бродит по Белерианду, Мелькор, помня о пророчестве Оромэ, избрал сильнейшего отпрыска Драуглуина от волчицы Лосдраугвен, названного при рождении Хенриль, что значит Ясноокий. Ещё до того, как у Хенриля прорезались глаза, он убил и съел Сколль и Хитиль, брата и сестру своего помёта, и, отказавшись от материнского молока, перешёл на свежее мясо. Когда он чуть подрос, его отправил в Анфауглит, и там питался он пауками и скорпионами, к коим питал родовую ненависть, и приучился не спать много дней и ночей подряд. Убитые же Сколль и Хитиль явились к чертогам Мандоса, отведённым Детям Йаванны, но, увидев в небе Цветок и Плод Великих Древ, побежали за ними по небу, ибо, как все волки, жаждали света, но — Своего Света.

Когда, спустя год, вернулся Хенриль в Аст Ахэ, он был уже крупнее отца своего Драуглуина и получил прозвище Каркарато, Большой Клык. Мелькор поселил его в главной башне Аст Ахэ, у своего трона, и кормил с рук отборным мясом Эльдар и Хильдор. А когда Хенриль достиг зрелости, назначил его стражем у Врат Аст Ахэ, ибо знал, что Берен и Лутиэн уже идут сюда в поисках Сильмарилла, и что рано или поздно Полукровка тоже наведается сюда. Супругой Хенриля стала Амарт, а единственным сыном — Мордрауг, чьими потомками в Четвёртую Эпоху были вожаки Эминтиров, Стражей Ангмарских гор, из рода коих происходит Эрэдрауг — Убийца Маглора, освободивший последнего Феаноринга от проклятья и забравший у него Сильмарилл Телперина спустя семь с половиной тысячелетий после Войны Гнева.

Хенриль издалека учуял путников, и хотя скрывала Берена личина Драуглуина, а Лутиэн — личина Тхурингвэтиль, природное чутьё подсказало ему, кто скрывается под ними. Потому, когда они приблизились, он не дал им войти, но свирепо двинулся на них, и под взглядом волка человек и эльфийка сбросили свои личины. Но Лутиэн была дочерью майи Мелиан и, направляемая кровью майар, выступила перед Хенрилем со всей мощью Стихий. Подняв руку, она велела ему уснуть, и Хенриль погрузился в сон, поражённый древней магией. Во сне же попал он в Лориэн, где встретился с Йаванной Кементари. И рассказала ему Земная Хозяйка о Жребии Нолдор, лежащем на Сильмариллах, но тогда ещё не знал Хенриль, зачем рассказали ему об этом, и много бед произошло из этого. Берен же и Лутиэн прошли через Врата и явились пред троном Мелькора. Там и случилась знаменитая Битва Песен, и песня Лутиэн была такой исключительной красоты и слепящей силы, что слепота поразила Мелькора. Воспользовавшись этим, Лутиэн набросила свой плащ ему на глаза и навела на него сон, и он рухнул перед нею, а железная корона с громким стуком скатилась с его головы. Все замерло, ибо и все обитатели Аст Ахэ погрузились в сон вместе со своим правителем. Тогда Берен вынул из ножен кинжал Ангрист, отнятый у Куруфина, и вырезал из железных тисков тот Сильмарилл, в котором смешался свет двух Древ. Он сжал Камень в кулаке, и Сильмарилл покорился его прикосновению и не ожёг его. Тогда Берену пришло на ум, что он мог бы исполнить более, чем поклялся, и унести из Аст Ахэ все три Камня Феанора; но не таков был жребий Сильмариллов. Ангрист сломался, и осколок его, отлетев, задел щеку Мелькора. Тот застонал и шевельнулся, и все обитатели Аст Ахэ дрогнули во сне. Страх охватил тогда Берена и Лутиэн, и они бежали, забыв об осторожности и не сменив облика, желая лишь только ещё раз увидеть свет. Никто не пытался ни задержать, ни преследовать их, но Врата для них были закрыты, ибо Хенриль пробудился и в гневе стоял у порога Аст Ахэ. Прежде чем бегущие могли его заметить, он увидел их и прыгнул. Лутиэн была обессилена и не успела использовать свои чары. Но Берен метнулся вперёд, заслонив её и выставив перед собой правую руку, сжимающую Сильмарилл. Жаждя впитать в себя мудрость и свет Двух Древ Валинора, с коим каждый волк ощущает своё родство, Хенриль пересилил страх и нанёс удар. Челюсти Аттакуина сомкнулись на правом предплечье Берена, ломая кости и разрывая мышцы и сухожилия; но проклятие Феанора лежало на Камне, и вместо света Хенриль получил боль, а вместо мудрости — безумие. Мгновенно его внутренности наполнились мучительным пламенем. Обезумев от ужасной боли, с воем бросился он прочь, и эхо вторило его крикам, мечась в Железных горах. И когда покинул он Север, всё живое в ужасе стремилось убраться с его дороги, ибо он убивал всех, кто попадался ему на пути, не различая эльфа и орка, оленя и медведя, человека и гнома, — даже своих собратьев-волков не щадил он, гонимый светом Телпериона и Лаурелина в его чреве. Так сила Хенриля обернулась против него самого, ибо иного давно погубила бы эта боль, а он лишь метался в непрекращающейся агонии, неся смерть, ужас и разрушение по всему Белерианду. Берен и Лутиэн же, как известно из Лэйтиан, покинули Аст Ахэ благодаря Торондору и его орлам и достигли Дориата, где, поражённый их историей, Тингол согласился выдать свою дочь за Смертного, хотя и не получил Сильмарилл, всё ещё находящийся в руке Берена.

И все же радость в Дориате, вызванная возвращением Лутиэн, была омрачена, ибо, узнав причину безумия Хенриля, все ужаснулись ещё более, поняв, что эту опасность питает грозная мощь Сильмарилла Двух Древ, и тяжко будет одолеть её. Берен же, услышав о нападении Волка, понял, что цель его ещё не достигнута. И поскольку день ото дня Хенриль все более приближался к Менегроту, решено было готовить охоту на волка, опаснейшую из всех охот, о которых повествуют предания. На эту охоту вышел и Хуан-Полукровка, а также Берен, Тингол и другие прославленные воины Двуногих. На рассвете, когда они переправились через Эскалдуин, Хенриль лакал воду у подножия водопада к северо-востоку от Менегрота, утоляя неистребимую жажду. Когда невыносимые страдания его были усыплены сладкой водой Эсгалдуина, а разум ненадолго вернулся к нему, он вплёл свою Песню Боли в Тиндэйфель, не заботясь о том, что может быть услышал. Почуяв приближение охотников, идущих на звук, он не стал нападать сразу, но, вспомнив тяжкие уроки выживания в Анфауглите, нырнул в густой кустарник и затаился там. Никто из Двуногих не смог бы его отыскать, но потерявший терпение Хуан, желая встретиться с врагом, учуял его и с лаем бросился к его укрытию. Однако Хенриль играючи ускользнул от него и, пробравшись через колючие заросли, бросился на Тингола, почуяв в нём вожака охотников. Держа копьё, Берен попытался защитить эльфийского короля и своего новоиспечённого родственника, но Хенриль выбил копьё, словно соломинку, и, повалив Берена, вонзил свои прославленные клыки в его грудь. В это мгновение Хуан прыгнул из зарослей на спину Волка, и они покатились в яростной схватке; и не бывало в мире подобного поединка пса с волком, и от шума схватки камни раскололись, обрушились и преградили путь водопаду. Наконец, смертельно ранил Хенриль Хуана, и тот, скуля, отполз к умирающему Берену, чтобы, заговорив в третий раз, проститься с ним. Но и сам Хенриль был тяжело ранен, и пламя Сильмарилла проникло в его кровь, убивая величайшего из волков Белерианда.

Поют Нгауры, что незадолго до Дагор Дагорат Хенриль вернётся, и вместе с ним убитые им Сколль и Хитиль, и вступят в рань Восставшего Вала. И когда Мелькор откроет Врата Ночи, Сколль отыщет Сильмарилл Лаурелина, а Хитиль достанется Сильмарилл Телпериона, сохранённый для неё в Краю Волков тем, в ком течёт кровь четырёх рас — Айнур, Эльдар, Хильдор и Драугрим. Сам же Хенриль сразится с Эарендилом, вернувшимся с небес, и, сразив его, отнимет у него Сильмарилл Двух Древ. Втроём, не опалённые пламенем Камней, Хенриль и дети его, Сколль и Хитиль, вернут Сильмариллы Мелькору, и зазвучит Вторая Музыка Айнур, более великая, чем Первая. Многое неясно в пророчестве Нгауров, и не верит Вольный Народ в нерушимость предначертанного, но кровь четырёх рас смешалась после того, как Дориат пал от проклятия Феанора в битве за Наугламир.

*

В то время Лутиэн и воскресший Берен жили на Тол Галене, Зелёном Острове, что на реке Адурант, самой южной из тех, что сбегают с Эред Линдона, чтобы слиться с Гэлионом. Сын их, Диор Элухиль, взял в жёны Нимлот, родственницу Келеборна, принца из Дориата и супруга Галадриэль. Сыновьями Диора и Нимлот были Элуред и Элурин, а дочь звали Эльвинг. Когда посланец из Дориата явился к Берену и Лутиэн и поведал им, что гномы царя Ногрода убили короля Тингола и похитили Наугламир с вплетённым в него Сильмариллом Двух Древ, Берен покинул Тол Гален и призвал к себе Диора, и они отправились на север, к реке Аскар, с большим эльфийским войском из Оссирианда. И когда гномы пришли к Сарн Атраду, отягощённые богатствами Дориата, весь лес наполнился пеньем эльфийских рогов, и со всех сторон полетели стрелы и дротики. Много гномов было убито в первой стычке, но некоторые, уйдя от засады и объединясь, бежали на восток, к горам. Однако когда шли они по пологим склонам горы Долмэд, появились Старшие Дети Йаванны и загнали гномов, давно досаждавших им своими топорами, в сумрачные чащи на склонах Эред Линдона, и, говорят, ни один гном не вышел оттуда живым. В той битве у Берен сражался в последний раз и своей рукой убил царя Ногрода, сорвав с него Наугламир, вернулся на Тол Гален. Диор же, наследник Тингола, простился с Береном и Лутиэн и, покинув Лантир Ламат, с женой своей Нимлот пришёл в Менегрот и поселился там; с ними были их юные сыны Элуред и Элурин и дочь Эльвинг. С радостью приняли их Синдар, и Диор Элухиль взошёл на престол, дабы возродить величье и славу королевства Дориат.

После того как Берен и Лутиэн умерли безвозвратно и, как все смертные люди, ушли за пределы мира, шкатулку с Наугламиром и вплетённым в него Сильмариллом передали Диору. Тогда среди рассеянных эльфов Белерианда прошёл слух, что Диор, наследник Тингола, носит Наугламир, и клятва сынов Феанора вновь пробудилась ото сна. Ибо, пока Лутиэн носила Ожерелье Гномов, ни один эльф не осмеливался бы выступить против неё; но сейчас семеро Феанорингов, услыхав о возрождении Дориата и о величии Диора, оставили скитания, собрались вместе и послали к Диору, требуя своё. Диор, однако, ничего не ответил сыновьям Феанора, и Келегорм подстрекал братьев напасть на Дориат. И вот они явились внезапно в середине зимы и бились с Диором в Тысяче Пещер. Так от руки Диора погиб Келегорм; там же пали Куруфин и мрачный Карантир; но и Диор был убит, и погибла жена его Нимлот. Но сыновья Феанора не завладели тем, что искали, ибо уцелевшие бежали от них к устью Сириона, и была с ними дочь Диора, Эльвинг, и был с ними Сильмарилл. Рассерженные пропажей Сильмарилла и гибелью своего предводителя, слуги Келегорма схватили Элуреда и Элурина, юных сынов Диора, и, в лицемерном нежелании марать руки кровью королевских детей, отнесли их в чащу леса, чтобы они погибли от холода и голода или стали добычей волков. Узнав позднее об этом и пожалев о содеянном, Маэдрос отправился со своими людьми искать их и заставил слуг Келегорма показать место, где оставили они Элуреда и Элурина, но не нашёл ни их самих, ни их крови — лишь волчьи следы. Ибо здесь начинается история Элуреда и волчицы-оборотня Гулуиал — история, которая значит для Вольного Народа столько же, сколько для Двуногих — истории Тингола и Мелиан, Эле и Ланирэ, Берена и Лутиэн, Туора и Идриль, Имразора и Митреллас, Арагорна и Арвен…

Эпоха Борщевиков

В соавторстве с Василием Нестеровым

Галлюцинаторно-политический hyper-fiction пасквиль

 

«Очень трудно мне было с идеями сверхреализма где-то напечататься. Это и не фантастика была, и не реализм. Никто своим считать не хотел.»

Юрий Петухов

«Сказколожь, да нейромёк»

из Кодекса Премудростей ККК<Коммуна Кислотных Казаков>

«стало известно, что вакцина получила название в честь первого искусственного спутника Земли» — «Спутник 5»

лента новостей

***

Из сказаний кислотных казаков:

В китайской провинции Хуянь местные жители как-то раз изловили в бамбуковой роще чорта. Чорт был ростом аршин с хуем, с маленькими кривыми рожками, хвостатый, покрытый ржавой с прозеленью шерстью, с носом-пятачком и кожистыми крыльями. Принесли китайцы чорта в деревню, и стали на него смотреть, и думать, что же с ним, окаянным, делать – а чорт их всю дорогу матерной бранью крыл, на старокитайском, да такой, что даже у тракториста Ли Си Цина уши завяли, а он мужик бывалый. Думали, может быть чорт волшебный – желания какие исполнять умеет, ну и председатель колхоза ему говорит: «Эй, чорт, а сделай так чтобы наш колхоз план на пятилетку за три года выполнял! И премию всем! И ещё…» — но договорить он не успел, перебил его чорт – «Нефритовый кол тебе в сраку, а не пятилетку за три года, мудила!». Тут осерчал председатель, глаза выпучил, жахнул кулаком по столу, да приказал сварить чорта в соевом соусе со всякими корешками да травами – чтоб знал, падла, как председателю хамить. Ну а в китайском колхозе слово председателя – закон.

Развели огонь, котелок поставили, корешков накрошили, а забивать чорта сам председатель решил – наточил нож, позвал двух бригадиров, один слева держит другой справа. «Ну что, чорт, нефритовый кол мне в сраку, говоришь? Может быть, передумаешь?» — да толкьо харкнул ему чорт в ответ в харю, слюнями зелёными, да слово своё последнее промолвил: «Пусть пойдёт по миру всему хворь новая, коронованная, и кто хворью той заболеет – сразу полоумным делается. И язва та на твой колхоз клеймом ляжет, а тебе колом нефритовым в сраку вонзится!» — так сказал чорт, и вылетела у него изо рта при этом бабочка чёрная, с иероглифами
死 (Смерть) на крылышках – да полетела над рисовыми полями. Тут китайцы чорта-то и зарубили, и суп из него сварили. Председатель ел, жена председателя ела, дети ели, бригадиры ели, и вся партийная верхушка колхоза тот бульон хлебала. Наелись все досыта, вот только не обманул чорт – половина на утро окривели да ополоумели. И пошла по миру новая хворь – Хуяньская Пневмония, или Венцержа.

***

…сидя под древом с зонтичной кроной (укроп?борщевик ли?) высотой с небоскрёб, за красным тихим столиком, Глядя в Закат, Некто-Никто Псиоп – существо, повидавшее все формы, формации и их сочетания, сосредачивало взор зрачков, отражающих красное солнце и обращало его прошлое столь отдалённое, что можно именовать его Временем Икс. «Мои Центурии тебе пригодятся…»

***

Где-то во «Времени Икс». Сумерки.
Прорубаясь с мачете сквозь заросли борщевика на пустыре, Василиск (он же Базилевс) искал подходящий, засохший с зимы ствол борщевика. Он хотел сделать свой собственный Посох Дождя – инструмент, чьё звучание так успокаивало его ментальный поток. И это стоило нескольких царапин на верхнем слое чувствительной Чешуи. Василиск был из гибридов.
Уже дома, аккуратно и сосредоточенно пересыпая зерна гречки и бурого риса в запечатанный снизу срез борщевика, Василиск услышал безгласый информационный Шёпот: «Чтобы связь времен навек не пала — вам нужно Золотое Сало», затем: «Златое Сало помогёт — и план Царей тотчас падёт». Василиск закрыл глаза и сосредоточился. На тёмном мысленном экране проступили золотые, жирно-сочащиеся буквы: «ЦЕНТУРИИ». Дальше шло «нано», «ампулы», «геноцид», «вторжение». Серый шум Времени Икс заглушал сигнал – обычное дело.

***

Обычным сумрачным утром Yправитель времени Икс с силиконовым лицом, сидя на подоконнике и вертя в руках свой чудо-бинокль, примеривал инъекционный пистолет к шее. Заряд пистолета – ферментированный желток рептилианского яйца, выкупленного за целое состояние, и щедро приправленный медицинскими нано-ботами – легко вошел в вену и вступил в реакцию с человеческой кровью. «Сейчас начнется Приход» — подумал Yправитель – и стал смотреть сквозь бинокль со специальными фильтрами на незримый другим взорам Объект, вот уже несколько месяцев висящий над Кр*мл̸ем.
медленно раскручиваясь, стала нарастать калейдоскопичность вращения оптических линз
оптическое марево всколыхнулось, дымка начала таять… «Сфинкс! Да с какой головой! С Головой Матрешки!»
«русский путь в — Ином» — «вот что это значит… наверное… надо проникнуть дальше, за этот слой, за Форму…»

Но следующей формой была Матрешка с головой Сфинкса…

РосГидра и состоит теперь из биороботов -, пререболевших церебральной формой венцержи -Икс и потерявших большинство нейронов мозга. Когда срок жизни таких зомби подходит к концу (а это случается очень быстро, период полураспада зомби-бойца составляет один год), те бойцы, что ещё не полураспались, собираются на полях и водят хороводы смерти вокруг бетонного куба. Это очень похоже на водовороты смерти у муравьёв, и, скорее всего, имеет схожую природу.

На Урале Патриарх Сергий воюет с Объединенными Капищами Хозяйки Медной Горы, которые лезут из-под земли (их поднимают на поверхность подземные оппозиционные рептилоиды) — с самой Хтонью по сути. Иногда сбивает вертолеты Росгидры и делает из тел бойцов чучела

Плакаты на улицах Москвы: «Кладка — ячейка общества», «Кладка — это Святое». Yправитель смотрит и думает: «как это традиционно и по-русски»

Из громкоговорителей вещает Дугин с шевелящейся бородой из инопланетного лишайника: «Умирайте с нами, Спогребайтесь с нами, Растворяйтесь в Нас»

Осмотра склада с ящиками со смертельной нано-вакциной от венцержи для уменьшения автохтонного населения планеты: Yправитель держит ампулу — говорит — «не это — Игла моя: это — Игра Моя». ампулы для среднего класса выглядят презентабельней, для неугодных из верхушки — в виде красивого полого кристалла

***

Yправитель прошептал «Любишь Медок — Люби и Холодок. Да, о чем это я…» — держа в руках прохладную, венчанную толстой иглой и украшенную кристаллами сваровски ампулу смертоносной нано-субстанции оттянутого действия для остатков средне-верхнего класса

Последний образ в котором является Yправителю Корабль зависший над К̴р*м̴л̸ем — Яйцо (Оно же Мировой Яйцо), в центре которого Золотая Игла Эвтаназии. И когда она будет сломлена, режим его падёт.

…а встречали корабль Вторжения при прибытии живым коридором с хлебом и солью Зомби фон Неймана — бывший экипаж МКС, перенесший церебральный штамм венцержы-икс и ставший бироботами

***

Вытяжка рептилианского яйца в инжекторе Yправителя а оказалась поддельной. Вместо этого, он ввёл себе в шейную вену вытяжку яйца конской саранчи (инсектоидов). Рептильные гены смешиваются с инсектоанскими, и Yправитель начинает смотреть на мир через фасетки. Рука Yправителя разделяется, превращаясь в лапки. Он переживает конфликт двх рас внутри себя. Специфические ощущения, будто бы читаешь «Превращение Кафки» пигидием наперёд, убившись тараканьим порошком Берроуза. Скрежеща хитином брюшка, Yправитель пятится, и заползает на потолок. У него прямой эфир через полтора часа. Он не может показаться гражданам в таком виде! Это будет международный скандал… Неужели кто-то подстроил это?

Конская Саранча подменила яйцо без ведома рептилоидов. Теперь между ними назревает война.

Он шевелит мандибулами, пытаясь вспомнить слова пророчества:

Затрубил пятый ангел. И я увидел, как упала с неба на землю звезда. У звезды был ключ от кладезя бездны,

И она отворила этот кладезь бездны. Из кладезя, как из громадной печи, повалил дым. Дымом из кладезя заволокло солнце и все воздушное пространство.

Из дыма на землю вышла саранча. По ядовитой силе эта саранча – что скорпион.

Ей сказано: не губить ни траву на лугах, ни деревья, а только людей, у которых на лбу нет Божьей печати.

И ей дано не убивать их, а казнить пять месяцев. Казнь от нее подобна казни, когда жалит скорпион.

В те дни люди будут искать смерти, и не найдут ее; пожелают умереть, но смерть не дастся им.

Саранча с виду напоминала коня в боевом снаряжении. На голове у нее – подобие золотого венца, а лицом она – как человек.

Волосы у нее длинные, как у женщины, зубы – как у льва.

На ней, наподобие воинского доспеха, – будто железная броня, а шум от ее крыльев подобен грохоту множества колесниц и коней, несущихся в бой.

Хвост у нее – как у скорпиона, с жалом. Это жало обладает способностью казнить людей пять месяцев.

У саранчи есть царь – это ангел бездны. По-еврейски его зовут Абаддон, по-гречески Аполлион.

Одна беда угасла – следом загорелись еще две беды.

Апокалипсис.

…От мутаций у Yправителя насекомый рот начинает зарастать соединительной тканью, и говорить он теперь может только Пигидием:

«Вторжение начнется плавно, гибридно и нежно, словно condom, натягиваемый на тентакль Паулюса» – «а сначала мы проредим гоминидов».

Система Конспирологического Прогнозирования (СКП) «Паулюс», выращена из обработанного и перепрограмммированного нано-ботами мозга настоящего Yправителя, которого позже подменил нынешний, с силиконовым лицом. Каждое новое голографическогое щупальце отрощенное им оттображает новую теорию заговора, претущегося против К͔͝р͚̎*̵̧̛м̴͈̑л̵̱͋я. Обитает в «гробу хрустальном» — шестигранной колбе. Рядом в такой же колбе растет преемник («восприёмник») Yправителя с инопланетным мозгом наружу (как в фильме Бёртона «Марс атакует, по мотивам старых ч/б космо-хорроров»). Их Ауры соединяются в знак бесконечности, что позволяет накачивать растущего не по дням, а по кремлециклам Восприёмника новыми конспирологическими Знаниями

Операция по вторжению в К͆ͅр̩͂*̸̡̆м̴̘̃л̵̰̊ь͖͠ кислотных казаков и одновременного взлома при помощи Протокола 2 мозгов – Паулюса и Восприёмника, напичканных нано-ботами («Протокол Pro Протокол Протоколом Запротоколированный», который представляет собой текст Гурченко, обработанный напильником), их деактивации и деконструкцией песни Гурченко про три сердца осьминога:

Три сердца даны осьминогу.

А ты, среди лет, среди зим,

Не то что с тремя, а, ей-богу,

Не знаешь, как сладить с одним.

И это не поза. Не фраза.

Не домыслов хитрая нить.

Три сердца — чтоб клясться три раза

Чтоб сразу трех женщин любить

Чтоб ярче других разгореться

Любить, несмотря на отказ

И если отвергнуто сердце —

То два еще есть два про запас

И так же, как в притчах Гомера,

Как в древних молитвах нагих,

В одном из них прячется вера,

Любовь и надежда в других

А может быть, просто весною,

Когда зацветет благодать,

Под вешней вот этой Луною

Три сердца любимой отдать

Позвать ее в песню В дорогу

Считать, что ты трижды любим

Три сердца даны осьминогу.

А я все не слажу с одним…

Гурченко — адепт субинфернального хаоса

Второе сердце появляется у того кто постиг Клипот, и оно справа. Оно ассоциируется с Чёрным Солнцем. А третье сердце — где-то посередине, — у тех, кто стал субинфернальным осьминогом.

…«Вакцина от венцержи «Спутник 5» = Операция «Пятилуние» по сокращению коренного населения планеты» (заголовок конспирологической брошюры Минестерства ГиперНеверия – тайного отдела РосГидры, выдающей опасные факты реальности за конспирологический бред, — сброшенной на поселение Золотарей) (давний эзотерический миф: 3 Луны уже упали на Землю и осталась последняя)

В поселении золотарей есть Слепой Библиотекарь, — в Избе-читальне он объясняет всё Василиску, показывает листовку про «Операцию Пятилуние», и как добыть Золотое Сало, объясняет Василиску, кто такая Аннушка. Двери Избы отворяются, Василиск проводит когтистыми пальцами по пахнущими левоментолом корешкам книг.

на полках избе-читальне ККК: сильно постаревшие, с желтыми рассыпающимися страницами «Тайные Протоколы Бензольного Кольца» и журнал «Ломехуза» №195 от 2084 года

из кодекса премудростей ККК: «Золотое Сало — Медок, а Голубое — Холодок. Любишь Медок — люби и Холодок. Люби обе субстанции нашего Флага»; «Метаистория пишется резцом Сверхреализма на пластах Золотого и Голубого Сала» (номер страницы смазан)

какой боевой отряд без атамана?

«На самом деле, Егор Летов не умер, а ушёл в тайгу, и там превратился в гигантский конопляный куст. Зеленеет святой Летов-Куст и летом и зимой, и семь голов его песни поют, и маслом золотым сочатся – и каждую масленицу кислотные казаки на масле том блины и куличи пекут» – сказание кислотных казаков, передающееся из-устно

тактическое направление штурма К̸р̴*̸мля через канализацию с помощью Хозяйки Медной Горы и подземных — оппозиционных вторжению рептилоидов — тоже на нем

гадание на предстоящий бой проводится при помощи пожелтевшего от времени журнала «Ломехуза» — выбирается страница и строчка

добыть золотое сало несложно — надо, чтобы Золотари посчитали тебя за «Братишку» — и тогда сами вынесут «покушать»

— Что-нибудь ищете? – поинтересовался Слепой Библиотекарь

— С неба упала Звезда. Венценосная ржа сгустилась над миром. Одна беда угасла – следом загорелись еще две беды – Yправитель мутирует в сарнчу, и говорит теперь только пигидием. Меня направили в эту библиотеку, к тебе, Слепой Мудрей – может быть, тебе известно лекарство. – изрёк Василикс

— Да, лекарство мне известно, но путь тебе предстоит неблизкий. В наших пророчествах сказано – за семью холмами в тайге растёт святой Летов-Куст, и у куста того семь голов, и все песни поют и сказки говорят. И будет на том кусте восседать дева безумная, с кожей полупрозрачной, урановым светом сияющая. И всё, чего свет тот коснётся, тут же процветать начинает! Будет чаша в руках у девы той, соберёт дева урановая со святого Летова-Куста золотую смолу-масло, и всякий, кто масла златого коснётся, тут же от венценосных язв исцелится, и вступит в золотой век. – Слепой Библиотекарь вещал всё это, впав в транс, словно пифия, надышавшаяся ядовитых испарений.

— Хорошо, ну а мне что с этим делать? – спросил Василиск, которому не терпелось уже поскорее переходить к делу. Он не сомневался, у библиотекаря и для него найдётся пророчество.

— И сказано было так же, что придёт Дракон, взглядом людей в самоцветы обращающий, и испечёт тот дракон золотые блины и чёрные куличи на том егорлетовом масле. И будет пир на весь мир, а после пира, возляжет инсект с репталом, аки агнец рядом со львом! – Библиотекарь произнёс всё это с такой уверенностью, что было совершенно непонятно – действительно всё это было где-то сказано, или он это только что придумал. Но звучало эффектно.

Василиск отправляется в тайгу, на поиски куста Святого Летова-Куста. Секта Золотарей образовалась из эко-поселения нью-эйджеров веровавших в скорое наступления Золотого Века рядом с коммуной кислотных казаков, посреди густой тайги. Их тела приняли нано-рой в результате предварительной вакцинации химтрейл-эскадрильей «Гуси-Лебеди» и стали обрастать Золотым Салом. Они это сало срезают, периодически подходят к коммуне, обмазываются Золотым Салом как Пахом сами и приносят его покушать обитателям коммуны. Также пытаются замазать окна казачьих избушек. Из Золотого Сала делают экстракт прилетающие на вертолетах (вертолеты Золотари видят как огромных Золотых Ангелов и поклоняются им, строят глиняных ангелов и обмазывают Золотым Салом) к Золотарям бойцы РосГидры, заливают в его ампулы, и постреливают по остаткам мирного населения, чтобы то уверовало, что Золотой Век уже наступил.

Для предотвращения последующей смертельной вакцинации и войны инсектов с репталами надо накомить всех элиенов и пост-людей Золотым Салом — тогда они будут думать что живут в Золотосальном веке и помирятся со всеми. Казаки обещают Василиску показать тайное место, где за семью холмами растёт Летов-Куст. Долго ли коротко, шли они лесом-полем, прошли семь холмов, и увидели диво дивное: огромный, трёх метров ростом Летов-Куст с семью головами посреди поля растёт, весь в масле золотом, аж светится. И на том кусту девица прекрасная сидит, и светятся её глаза салатовым урановым светом. И видно скозь кожу той девицы, как у неё мозг из косточки в косточку переливается, а она сама вся маслом и конопляной пыльцой обмазана, словно пчела медоносная, а всё, на что её урановый свет падает, тут же процветает, и запахом Вечности благоухает.

«А, это местная дурочка, была тарологом до атаки нано-роя предварительной вакцины, отождествилась с Арканом Дурака» – объяснил Василиску провожатый, кислотный казак. А головы Летова-Куста, как их завидели, сразу же песню на семь голосов затянули:

х̛̆̎͒̄̇о̓̓̕д̀̄̔̍́͝и̓̀̄͂͞т̅̓̐͂͡ А̌̽̕н̑̑͠н̀̑̃̿̊͠у̑͆̑̀̊͝ш̛̊̅̈к͂̀͊͋̒͞а̓̆̓̕

̛̑̈́̔͐п̛̇̆́о̀̿̾̋̕ и́̓̒͝н̛̏͂̇ф̈̀͡о͐̄̐͞п̾̆͒̒̕о҇͒̆̎͌̉л̎͛̃́̍͡ю͐̏͌͞ш҇̈̽́͂к͋̽̏͝у̊̒́̌̄͡

̀̀͡д̅̄̀̆̏͞а̑̆̆͞ п̛̀͗̃͆о҇̂̾ к͗̍͞р̒̌̈̈͌͞а̾̌͐͞с̛̈̀н͆̆͌͐̕о̛́͋̑̎͒й̍̉͛͡

͊̑̆̀͞п҇͑̉̿͌о͗͛́͛͑͞ б̈͑͐̅͑͡р͐̿̈́́̂̕у̛̔̾͑с͐̔̓̀̕ч̾͂̕а̛̊̅̚т̑̒̓̚͡о҇̈͋̊ч̔́͗͊̂̕к̀̃̉͝е̐͗͆̓̎͝

̓̐͞х̀̓̚͡о̚̚͞д̐̀̀̑̇͡и̌͋̂͞т̌̃̋͠ А҇̈́̋̄͋̚н͛̈̏̃̊͡н͆̾́̿̉͞у҇̎͐̈ш̍͊̑̾̕к̒̈́͡а̛̂̀̈́́͌

͗͐̕̚п̛̐̎͆̏о̛̂̀͋̈ и͒͛̊̉̇͝н͌̅̈́̍͐̕ф̊͌̌͡о̔̍͠п̛̐͆о̌̐̅͝л̃̎̕ю̑̃̓̂͝ш͋̍͐̈͠к̽̚͞у̐͗̉̕

́̚͡и͌̓̿́̚͝щ̛̓̅̔͐е̔̈͞т̑̑̋̅͞ с̛͌̈́̎̆п̀̆̒̅̚͞я̂̏̊͞щ͒̎̉͝е҇̀̆ѓ̂̕̚о҇́͑

͊͗̅̆͠и͂͒͐͛̕щ̛̌́е̛͊̈́̀̐т̿̓̊̈̕ Л̈́͊͆͐͠ы͛̌͡с̉͑̉̍͡о̓̿̈̂̚͝г҇͋̔о̃̂̅́̕

Коснулся Василиска луч аннушкиной радиации, и покрылась чешуя лепестками огненными, и уразумел он суть тайную, что в песнях Летова сокрыта.

И тут откуда ни возьмись появились хлысты-золотари, и поднесли Золотое Сало на блюдах с хлебом-солью:

«Главное, годовое радение бывает в должайшие июньские дни около Троицына дня. В то время в иных, весьма, впрочем, немногих кораблях, хлысты, радея, поют песни, обращенные к «матушке сырой земле», которую отожествляют с богородицей. Через несколько времени богородица, одетая в цветное платье, выходит из подполья, вынося на голове чашку с изюмом или другими сладкими ягодами. Это сама «мать сыра земля» со своими дарами. Она причащает хлыстов изюмом, приговаривая: «даром земным питайтесь, Духом ввятым услаждайтесь, в вере не колебайтесь», потом помазывает их водою, приговаривая: «даром божьим помазайтесь, духом святым наслаждайтесь и в вере не колебайтесь»».

Подивились кислотный казак да Василиск на диво дивное, да не успели глазом моргнуть, как исчезла Аннушка, исчезли хлысты, один только Летов-Куст посреди поля стоит, головами качает. Переглянулись казак да Василиск: «Что это было», а Летов-Куст снова песню затянул. И понял тогда Василиск, что Анна вошла в инфополе, и чтобы ещё раз её увидеть, тоже нужно в инфополе войти. И тогда Василиск обмазывается маслом с куста святого Зимогора Летова, с тарелкой сладостей на голове, повторяя хлыстовский обряд, напевает «индийскую песню» Хлыстов:

«Савишран само

Капиласта гандря

Дараната шантра

Сункара пуруша

Моя дева Луша».

Обмазывается Василиск маслом, как сладким хлебом, да пританцовывает танец жреца Культа Коркодела:

Такой лазорный Базилиск –
и цокот камушков..
Он удаляемо безли~ст/ц
как масло аннушки.

Скелет-то-пазовых костей
мерцит зарницами,
когда обводит он гостей
тремя глазницами.

За мерц-покровами ольхой
светёт Бездействие.
И будет осень и покой
у Равноденствия.

***

…Большинству населения ведь стерли память и они вернулись к каменному веку — но в больших городах. До безумия Анна жила в эко-поселении с нью-эйджерами, ждущими Золотого Века, и нано рой активировался в момент медитации на карту дурак. Для ускоренной вакцинации по людям стреляли ампулами с ней, а химтрэйл-эскадрилья «гуси-лебеди» распыляла с водуха, но последняя смертельная партия только готовится к использованию. «зубчатые колёса завертелись в башке» — фраза при попадании в организм Анны нанороя, после чего она немедленно отождествилась с арканом Дурак, и её глаза начали светиться, как урановая руда. На Патриарха Сергия не подействовало, потому что он подпилил ножовкой 5G вышку.

Василиск двигается в Масляном трипе сквозь прослойку, и смотрит все эти новости на проплывающих мимо голографических облачках, в то время как закадровый голос Пси-Опа объясняет ему: «Большинство трактатов по некромантии рекомендуют использование для обрядов оливкового масла, что связано с символизмом плодородия. Однако, допустимо так же и использование масла конопляного. Прямо сейчас, когда мы двигаемся на кухни К̸р̴*̸мля̴, Анна наносит последний штрих на полотно безумия – она кропит егорлетовым конопляным маслом тело Ильича в мавзолее, и шепчет ему «Вставай». Масло в некромантских обрядах выполняет функцию семантического лубриканта, смазывающего любую историю, и вот она смазывает этим маслом Философский Фаллос, использующийся в этом обряде в качестве орудия, и, начертав Пентаграмму Земли, вводит Философский Фаллос в заформалиненный мозг Ленина, (И в Твой мозг тоже, Дорогой Читатель), от чего в нём пробуждается жизнь, и он процветает, и пушистым мицелием оплетает стены Кр̵*̵мля̴. Впрочем, мы уже на месте». Блины на кухне Кр̵*̵мля̴ Василиску помогает выпекать главкухарка Баба Йогга в Традиционной Пострусской Печи.

Баба Йогга — это бабушка Безумной Аннушки, которую приняли служить в Кр*мл̸ь за умение работать с биоматериалом (например, запекать детишек из русских сказок в печи). До Первой волны нано-вакцинации работала учительницей литературы начальной школы. и увлекалась йогой для пожилых. Нано-рой перемкнул её мозги на этих двух занятиях и она отождествилось с Бабой Йоггой.

Остальным Кислотным Казакам вторгнуться через систему канализацилнных тоннелей К̴р*̴мл̵я̸ помогает Хозяйка Медной Горы (с которой воюет Сергий) и подземные рептилоиды, которые являются оппозицией внутри программы чипирования и вторжения, после вместе с ККК пробираются к монастырю Сергия, где возле стены под поваленной (подпиленной Сергием) вышкой 5G сокрыт тайных ход в катакомбы Соединенных Капищ Хозяйки Медной Горы. Хозяйка вместе со своей дочерью Лассертой проводят ККК по катакомбам, тянущимся до самого К̴р*̴мл̵я̸, знакомит с бойцами подземной рептилоидной оппозиции, и венчают их головы буДДеновками из фольги благословляя на победу. На стенах катакомб мутировавшие сияющие слизни. При подъеме в К̴̱͒р̵̭̀*̸̞̇м͉̚л̸̗̄ь̳̂ проходят через зал тайной масонской библиотеки им. Советского алхимика Вавилова с огромными фолиантами.

Казак перед «набегом» складывает две полоски: Голубого и Золотого сала, они образуют украинский флаг, и тут он произносит: «это наш высший кислотно-казацкий долг перед Отечеством, которому ещё предстоит быть».

Вооружены же кислотные казаки спектральными саблями, например. Спектральные сабли это аналог световых мечей джедаев, только их луч радужный. И такой саблей можно не только врагов рубить, но ещё и начать быстро размахивать, и тогда появляется радуга, на которую враги смотрят, и у них тут же начинается психосексуальная дисперсия — под гипнозом радужной саблей, враги резко начинают творить нечто уж вовсе греховно-неприличное, и временно теряют способность воевать, потому что всё их войско охватывает оргия. Против казаков выходит, а точнее выползает, армия зомби РосГидры, и те начинают крутить саблями. Сверкающие радужные диски отражаются в запавших глазах зомби, те на минуту останавливаются, словно в нерешительности, а затем вдруг разворачиваются друг к другу, и соединяются в безумной некро-эротической оргии разлагающейся плоти. Сшитые подкожными червями на вермикулярном уровне, зомби срастаются в один большой, сношающийся с самим собой ком. Такова волшебная сила радужных сабель.

Цвет из иных миров — такой становится сабля в наиболее интенсивный момент раскручивания.

Во время отвлекающего маневра оргии устроенной спектральными саблями Казаков, Василиск проник в Пекарню К̴р̸*мл̵я, где его встретила Баба Йогга – бабушка Аннушки, и помогла выпечь Золотосальные Блины да Черные Куличи. И пока зомби предаются эротическому осеннему каннибализму, это задержит их всё прибывающие и прибывающие полчища, и даст Василиску и Бабе Йаге достаточно времени, чтобы на золотом, егорлетовом масле, испечь сакральную выпечку. Готовится пир на весь мир.

Банкетный зал К̴р̸*мл̵я: плакат, на котором Нагараджа и Хануман с надписью: «репталы + гоминиды = Loveлаг»

Наевшийся золотосальных блинов Yправитель в банкетном зале говорит: «Ну вот и стал ты, Базилиск, дипломатом LeNIИской школы» и засыпает силиконовым лицом на блюде с блинами.

Вводя философский фаллос между полушарий мозга вождя народов, Анна просветляется с каждой фрикцией всё сильнее и сильнее, шепчет Ильичу «Вставай!», и Ленин встаёт… и начинает процветать. Искристый огненный мицелий, пахнущий липовым мёдом, оплетает телом-ризомой стены К̴р̸*мл̵я, и всё выглядит как спящее королевство, которое злая колдунья погрузила в вековой сон…

«Ленин красит инфра-светом стены белого К̴р̸*мл̵я » – напевает Анна

И повсюду начинают расти маленькие грибы-ленины, как опята после вождя. Каждый кто съест такой гриб, тут же начинает видеть Коммунизм. Это происходит в момент пира, на котором элиенов и всех представителей власти угощают блинами с Золотым Салом и фаллическими Чёрными Куличами, словно на Тайной Вечере. Таким Образом Коммунизм совпадает с Золотосальным Веком.

Русский Логос. Чёрный Фаллос.

Василиск печёт кулич.

Уж недолжго ждать осталось —

Зашевелится Ильич!

Золотом с лазурью сало

Эфемерный блеск зари

Под раскидистым фракталом

Ели мясо звонари…

Льётся масло по стеклу-

Как поспал, братишка?

В мокром, пасмурном углу

Ящер курит шишку.

Прикоснувшись к Ильичу

Словно к плоти зрячей

Я спиралькой закручу

Хвостик поросячий.

…70 лет тревожного ожидания коммунизма становятся медитативной вечностью Златосального Века, протяженной до будущего Великих Боршевиков . Из перепрограммированной смертельной нано-вакцины делают мощный психоделик для расширения сознания и ремонта багов человеческого мозга и ей упарываются в ККК до скончания века. Ведро с Балдежной Вакциной пускают по кругу, отпивая по глотку.

Эпилог

от пятилетки до пятилетки от пятисотлетия до пятисотлетия длился великий золотосальный век

…и вот снова мы видим Закат над Великими Борщевиками

…красная лента большевизма переплетенная с золотой лентой Сатья Юги образовывали великое пострусское DNA, двойную спираль светлого будущего-в-настоящем, окаймленного предвечной сияющей тьмой.

Кто вылупляется из яйцеобразного корабля над кремлем в конце? — Золотая Жар-Птица, капающая сальцом на бывшую Красную Площадь, которая в честь событий с кислотными казаками переименована в Радужную.

Вечно-закатный эпилог под Борщевиками в отдаленном будущем и Уроборос Сатья Юги смыкается в кольцо.

На кремлёвской стене сидит Анна, и наблюдает закат, который есть Вечное Настоящее. И промедитирует она до времен великих боршевиков что могучими зонтами раскинутся над простором Радужной Площади и укроют всех и каждого, когда золотосальный коммунизм воцарился и мир во всем мире, где инсект возлёг рядом с репталом аки лев с агнцем. «Спасение связи времен со столь отдаленным будущим — дело рук прошлого, утопающего в Золотосальном Веке» – говорит сидящий за красным столиком пси-оп писателю Юрию Петухову, пришедшему в эпилог времен из эпиграфа. Юрий Петухов под Борщевиком отвечает: «получилось весьма Сверхреалистично, я бы даже стказал hyper-fiction». Чёрная бабочка с иероглифами 死 попивает чаёк и добродушно усмехается.

Примерный список литературы:

протоколы бензольских мудрецов, год выпуска, издательство, «Житие Преподобнаго Зимогора Летова и его отшествие в сибирскую тайгу от славы человеческия»

«Повесть Икс-Временных Лет Старца Пигидия», М, 2096, изд-во «Синие зайцы»

«Коммуна Кислотных Казаков как культурно-исторический феномен», СПб, изд-во «Чистый бес», 2131

«Репто-инсектоидные межрасовые браки с точки зрения геномики духа», М, 2167

«Соединенные Капища Хозяйки Медной Горы как криптогосударственное образование», Екб, 2201, изд-во Среднеуральского женского Бастиона имени Патриарха Сергия

«Борщевик как объект религиозного поклонения у потомков секты Золотарей», Метаград, 3896г, изд-во «Русские Лярвы», 333 голографические страницы

«Сверхреалистическая проза Юрия Петухова как ступень к Hyper-fiction»

«Спутник 5: Операция Пятилуние глазами атамана-участника. Мемуары»

«…прочие источники утеряны при наступлении Махапралайи»

Мясная Избушка

Вспомнил одно очень шизовое место. Называется оно «Мясная избушка». Это бревенчатый двухэтажный домик, покосившийся, внутри домика — мутные банки с древними соленьями, иконы почерневшие от сырости, деревянная посуда и множество предметов быта зажиточной деревенской семьи, но всё тронутое гнилью и плесенью. Стоит эта избушка где-то в лесу, в болотистой местности, там часто ещё блуждающие огни, языческие капища говорят рядом были — и там на камнях плесень светящаяся растёт. Дом выглядит заброшенным, но там то и дело бегут странные фрактальные складки по шторам, слышатся вздохи, смех, плач, непонятно откуда играет психоделическая музыка, по стенам ползают калейдоскопические разноцветные пятна, появляется запах фиалок и сандаловых палочек. В заброшенную избушку однажды залезли кислотники, чтобы там потриповать, но оказалось что место непростое, и болотные огни начали свою работу — а от китайской синтетики эти существа мутировали во что-то совсем уж странное. Жители домика уверяли меня, что это случилось потому, что кто-то поставил на плеере какую-то песню, которую не следовало ставить, а кто-то другой при этом смотрел в старинное зеркало, и увидел в нём колыхание шторы, в котором была какая-то ошибка… Так же, один из них говорил, что это всё случилось в качестве воображаемой надстройки к ненаписанному комментарию на книгу, прочитанную им когда-то во сне. А кто-то и вовсе называл это «желудочно-кишечным аттрактором Дьявола». Версии разнятся…
В общем, в какой-то момент, один кислотник обнаружил, что волокна древесины этого домика — это вовсе не древесина, а живое, пульсирующее МЯСО. А когда он попытался выйти из избушки, он не смог этого сделать. Коридор замыкался в петлю. А его друзья то и дело распадались на куски паралона или на сухих бабочек. Он оставил попытки выбраться — это не удавалось очень долго. Несколько раз он встречал альтернативные версии своих друзей и даже себя. Происходило много всякого, и живой дом давно начал с ними общаться. А потом он обнаружил, что в доме никого нет. В том числе и его самого. Когда-то давно в нём действительно кто-то трипанул, но эти люди уже давно уехали, многие из них уже мертвы (да и жили ли они когда-то, или были миражом, наведённым линзами подземных пустот? никто не знает), а вот их отголоски, сохранённые разумным домом — до сих пор живут, и жрут бесконечную кислоту, в мясной избушке из которой невозможно выбраться. Иногда им кажется что они идут по лесу. «Неужели получилось?!» — спрашивают они друг друга, и оказываются в вышитом гобелене с лесом на стене. Мясная избушка довольно постукивает деревянными ложечками и усмехается.

Назад Предыдущие записи Вперёд Следующие записи