Белый шиповник

Из Ганса Гейнца Эверса 

I

Раскинулся за Сан-Джакомо сад
старинного, возвышенного рода —
семьи каприйца Николя Вуо́то.

Вот, предстоит тебе пройти сквозь сад,
коль следуешь до сарацинской башни,
Марлатто, что цеплялась за обрыв.

Коль будешь, незнакомец, осторожен,
поднимешься козлиной тропкой к морю:
и бросишь камни тяжкие в Вуото.

Но в башне той будь также осторожен:
коль ступишь на коварную плиту,
низринешься с неё в морские волны.

— Когда же снимешь туфли, незнакомец,
сними чулки и в руки нож возьми,
надрежь пяту и успокой порез,

чтоб кровь твоя сочилась лишь слегка:
она легко твои облепит стопы
и гладкие каменья Кастильоне.

Теперь тебе взойти немного выше —
и ты узришь, как на отвесных скалах,
белея, куст шиповника цветёт.

Вцепляйся, путник, глядя лишь на розы,
в сей куст, ни взгляда вниз не урони,
где моря синь волнуется, маня,

где много белокурых юных немцев
чела разверзли на солёных скалах,
крови багрянец с синевой смешав,

— О, я воздену ясны очи го́ре,
встречая солнце в море и ликуя,
ликуя, что срываю свой шиповник!

II

Коль ты взойдёшь немного над верандой,
увидишь пред собою Сан-Терезу,
бурбонских лет свидетельный дворец.

Приди туда, спроси о Господине —
и приведут тебя в прохладный зал;
се есть чертог стареющего Герна.

В былые дни он мчался на коне,
драгун лихих могучий предводитель,
летящих чрез французские поля.

В былые дни был остр его клинок,
когда взвивался перед эскадроном,
зовя сынов Италии на бой —

а нынче он неспешно век влачит
в прекрасном зале сей земли прекрасной,
живя теперь искусством и мечтой.

Коль бледные его узришь ланиты —
привет от соплеменника-поэта,
кого он привечал здесь, передай,

кто восхвалял его изящный профиль,
и узкие, точёные ладони,
и бездну тишины его чертога.

III

Я возвращался молча в Сан-Терезу,
я нёс неспешно белый свой шиповник
в хладнейший из своих холодных залов.

Я в вазе из базальта воду нёс
и в бездне тишины своих чертогов
с шиповником сидел наедине.

О диво! — как смеётся мой шиповник,
в невероятной бездне тишины,
в возвышенной невинности смеётся!

Но этот смех его звучит как плач,
— как плач без слёз, как безрассудный плач,
как отзвуки нелепых детских песен —

нелепых песен, будто водевиль
«Пяти Сестёр», что пелся в зимнем саде
для остроумных жителей Берлина.

Как Саломеи, пляшущей в Помаре:
— ради главы Предтечи Иоанна! —
жестока та высокая невинность!

Она была жестока — даже нервы
ей щекотало сладкое желанье
распутной жажды, сей жене библейской,

пусть ни одна кровавая волна
не протекла по этим тонким пальцам,
в глазах её не обитало света.

Её жестокость — будто белый мрамор,
она бела, как шёлковое платье,
она бела, как белый мой шиповник!

Она встряхнёт чарующей головкой,
взовьётся, ручки сложит, поклонится
и улыбнётся бледными губами:

«Папа не купит стрелы и лук,
Папа не купит стрелы и лук.
Пусть со мной моя киска,
И люблю её тискать,
Но всех лучше — стрелы и лук, тук-тук!»

— Да, она пела так — и улыбалась,
но этот смех её звучал как плач,
как плач шиповника, что я принёс домой.

Спроси: о чём ты плачешь? — засмеётся.
В невероятной бездне тишины,
в невинности высокой засмеётся.

Смех — без желанья, плач его — без слёз. —
Вот отголосок этих странных песен,
нелепых, безрассудных детских песен.

В прохладном зале сей шиповник тускл,
и бледен, и диковинно трепещет,
в возвышенной невинности белея.

— о чём смеётся — сможешь ли понять?

Асфодель

Из Ганса Гейнца Эверса 

Мы по лугам
вдвоём гуляли,
Анни Вентно́р и я,
когда мы подняли́сь
от Матромании до Арко,
ей захотелось отдохнуть,
изящной англичанке истеричной
и дурно, дурно астматичной
в неполных тридцать пять.
Затем мы пошагали дальше,
к Монте-Тиберио,
затем пошли вдвоём
по лугу асфоделей,
леди Вентнор и я.

Мы шли по лугу
и дошли до моря,
оно вздымалось глубоко под нами,
и дошли до солнца,
вечернего,
оно тонуло там,
далёко за Мальоркой.
И мы дошли до смерти,
что всякий раз сажала
священный свой невянущий цветок —
цвет асфоделя,
— шли мы молча
к смерти,
Анни Вентнор и я.

Закатное светило
сочилось мне в глаза,
сочилось в карие глаза
Анни Вентнор,
в её усталость, боль, мольбу.
Мы знали:
— Будет всё теперь прекрасно!
Я взял её на руки
и прыгнул с ней легко
туда,
где море, солнце,
счастье обитало!
Прыжок — и вскрик:
— Анни Вентнор и я!

И все ж я знал:
сегодня вечером
я буду там, внизу,
сидеть с офицерьём,
играть во флай и покер,
и пить абсент,
и петь под мандолину.
Смеяться,
тарантеллу танцевать
со шлюхами —

и всё ж я также знал:
— Сия Анни Вентнор
к любовнику
в Неаполь уплывёт
под утро.
Он швейцар
в большой
палате клиринговой MELE,
он безобразный мавр,
тупой, вонючий, безобразный мавр,
смеющийся над этой истеричной
графиней…
И, в залог объятий новых,
дарящий свежие,
красивые банкноты.

Я это знал.
— И мы вдвоём ходили,
Анни Вентнор и я,
средь дивного коринфского беззвучья
по асфоделевым лугам…

Гиацинты

Из Ганса Гейнца Эверса

Я срываю сотни гиацинтов.
Ляжет многоцветье гиацинтов
да на белый шёлк.
Крупных алых, синих гиацинтов,
крупных жёлтых, белых гиацинтов,
пурпурных, лиловых гиацинтов.

Я склоняю голову пред ними,
погружаю лоб свой и виски
прямо в многоцветье гиацинтов.

Я целую яркие букеты,
бело-красно-жёлтые букеты,
я тону в дыханье гиацинтов.

Дивно-не́жны женские ладони,
что меня укрыли —
возлежит глава на дивно-мягких
женских грудях —
женский поцелуй закроет очи,
обвивают шею, дивно-сла́дки,
мя́гки руки женские.

О, я чую лёгкость поцелуев,
мягким трепетаньем тешат кожу,
нежно утишая боль мою.

О, я чую дивные ладони,
ублажают локоны сырые,
нежно рану исцеля мою.

И из женских рук и поцелуев
льются ароматы станов женских,
дивны ароматы станов женских.

В ароматах — сладость летних ве́тров,
вьющихся вокруг на белых крыльях,
мягких волн чарующих аккордов,
что пронзают мне все фибры плоти.

Ароматы! Свежесть женских грудей
льётся по щекам моим горячим,
в сумерках трепещут мои чувства
в сладких ароматах женских грудей.

— Рву я гиацинты, гиацинты,
сотни многоцветных гиацинтов,
я ныряю в краски гиацинтов.
Я купаюсь в женских поцелуях,
в ароматах сладких женских грудей,
в сладких ароматах гиацинтов.

Хризантемы

Из Ганса Гейнца Эверса 

Кэти, читающая мои песни,
хочет, чтоб я написал
о хризантемах,
о хризантемах —
цветах, что так любит Кэти.
И вот я сажусь за стол,
я кладу лицо на ладони
и ищу, и ищу
душу этих цветов.
И я думаю:
Да, — мне известны два образа,
что помогут на этом пути;
Первый — утончённый набросок француза
Пьера Лоти. Ощутил их и описал он
в «Мадам Хризантеме»,
в туманных тонах «Мальчишки из Глазго»
он заимствовал образ у Вистера,
приняв за виденье своё. —
Но цветок сей мне молвит иначе,
нет, я не в силах найти его слабого звука,
понять его суть —
может, мне поискать её снова —
и образ второй?
В моей матери доме
я повесил на стену
гравюру
с Мадонной,
нанесённую
на прекрасный белый хрусталь,
обрамлённую чёрным.
Сикстинскую — и с обеих сторон
есть две маленьких полки, на них —
огромные серые вазы.
В вазы мать
ставила всегда хризантемы,
одни хризантемы.
Почему лишь одни хризантемы?
Да, там должна же быть мальва —
Красная, белая, лиловая мальва!
Я ищу душу этих цветов.
Почему я никак не найду?
Мне надо спросить у Кэти!
«Кэти! О Кэти!»
Кэти приходит и качается в кресле!
«Ах, ты такой дурачок! — думаешь, думаешь,
созерцаешь и размышляешь — да так и не скажешь
ничего о любимом моём цветке?
Так послушай:
пасту́шка-кокетка из Трианона
на праздник
оплела хризантемами посох
своего пастушка́ —
на шарах его Кэти смеялась, плясала,
на плечах её белых смеялись
разноцветные хризантемы,
развеваясь, как листья,
как пастушья гирлянда цветов на ветру.
Позабыв о тревогах и бедах
и на пару недолгих часов
сладким ласкам предавшись в любви,
ими бедное полня сердечко!
Вот — поверь мне — и всё!»
И я встал на колени:
«Кэти, дай лобызать твои плечи,
лобызать те цветы на плечах,
хризантем твоих блеск — Катерина!»

Орхидеи

Из Ганса Гейнца Эверса 

Когда стал женщиною Дьявол,
и Лилит
скрутила чёрны косы в тяжкий узел,
и бледная глава
кудрявой мыслью Боттичелли
обвивалась;
когда она устало улыбнулась
изящным пальцам тем
в златых перстнях с бесценными камнями;
когда она любила Гюисманса,
Вилье читала
и безмолвию внимала Метерлинка,
и душу окунала в многоцветье
стихов д’Аннунцио,
— она смеялась вновь.

Когда смеялась —
юная царевна
змеиная вдруг вырвалась из уст.
Тогда она, прекрасная чертовка,
ту змейку окольцованным перстом
ударила — и поразила вмиг
царицу змей.
Та корчится, шипит,
шипит, шипит,
слюною брызжа!
Но Лилит смешала капли
в тяжёлой медной чаше
с сырой землёй —
землёй холодной, чёрной,
рассыпанной круго́м.
Чуть обвились её большие руки
вокруг
тяжёлой этой медной чаши,
чуть напевали древнее проклятье
её смертельно-бледные уста —
как детский стих, её звенела брань,
нежна и томна, словно поцелуй,
что пил из уст её
сырую землю.
Но семя жизни зарождалось в чаше —
и соблазнялось томным поцелуем,
и соблазнялось нежным звуком песни:
ползли из чёрной почвы
Орхидеи —

Когда любимой
бледные черты в зеркальной глади
обвиты змеями маэстро Боттичелли,
из медной чаши выползают
Орхидеи —
Цвет Дьявола; в них древняя земля,
змеиный яд, Лилитовы проклятья,
смешавшись, породили их на свет.
О Орхидеи
— Дьявола цветы!

Страстоцвет

Из Ганса Гейнца Эверса

Вот, на столе стоит,
в зелёной вазе извиваясь,
крутясь, вертясь, то здесь, то там,
слаб, изнурён — чахоточные губы!
О Страстоцвет!
Мучительным, предсмертным вздохом,
мальчишки тонущего вскриком —
о страсти цвет!
Дрожит, благоухает —
болезненно, злотворно,
бессильно, чахло, будто в жалком кашле,
трепещет, на меня взирая робко,
не то ропща, не то возжаждав мести,
как грешны очи виселичных птиц!
— О, я тебя узнал, цветок-притворщик,
тебя с твоей надменною роднёй:
страдальца Генриха, бедняжку Женевьеву,
и страждущего дурня на кресте,
и паладинов с бледными щеками
и безднами зияющими ртов!
Я знаю всех! И всех вас ненавижу!
— Эй, тусклый, сладострастно вялый цвет,
лей всуе Назарянина отраву:
я неподвластен, я схватил тебя,
и смял, и разодрал цветы и стебель,
с живым проклятьем
всё низверг
в окно —
на грязную, зловонную дорогу —
тебя, о Страстоцвет!

Тихие слова…

свободный перевод с польского, автор — Jarosław Mikołaj Skoczeń

Тихие слова
Листья развертываются
Человеческого дерева
Превращающегося в иллюзию
В тумане, где образы нечетки
Слова не объективны
Сюжет не продуман
Приоритеты не расставлены
Грудью не кормленные
Тревогой на два шага
Не просчитанные
Во сне и во мне
Приснишься, обними
Здесь

Алану Беннету Макгрегору

Пер. из Алистера Кроули по подстрочнику Оксаны Савельевой

О горя пленник! о собрат скорбей!
Ты, бледнолик от боли и невзгод!
Твой замысел увядший вновь цветёт
С Душой Воскресшей! Мысли чародей,
Царь Мастерства! о кроткий Прометей!
Какие тайны путник обретёт,
Где белый дух твой царственный встаёт, —
Не веру! горя пленник, ты над ней!

О безупречный мир, с тобой пребудь!
О, благоденствуй щедрою душой!
Как любишь ты, так пусть взрастёт вельми
Любовь к тебе и вкруг; пока твой путь
Не озарится сбывшейся мечтой,
Где долгий бой родит нетленный мир!

L’Envoi (Напутствие)

Пер. из Алана Беннета по подстрочнику Оксаны Савельевой

Закончен труд. Усталое перо
Не шепчет. Глянец полночи угас.
С Востока, где рождался Свет Миров,
Летит все тайны превзошедший Глас.

Так молвим мы — из Пагоды Златой;
Так слышим мы — Его Покоя Зов;
Так множь сиянье Славы вековой:
Мы счастливы — Ему внимая вновь.

На ждущий Запад Свет летит с тобой;
Воспой, что сберегли из рода в род:
Воспой свой Дар — Закон, и с ним воспой
Припев Любви в том лучшем из Даров.

Слова — не лишь слова! В чужой стране
Пой чаянья сердец, живущих в Нём:
На безупречной Мастера струне —
Не запинаясь, но разя Огнём!

Напои, о Пан!

(Палиндромное переложение «Гимна Пану» Алистера Кроули)

А те все, яд жаждя Её света,
теперь — трепет.
Муж — ум. О, муж — ум,
но он —
тень полночи. Бич лопнет!
Ио, Пан! Напой!
Ио, Пан! Напои!
Иди яро, муж! У моря иди!
И с Си-
цилии лиц,
из Аркадии так рази!
Яда, Бахус, суха бадья!
И девы, демоны, вино, медведи —
идите, дети! Динь! Идите, дети! Динь! Идите, дети! Ди-и-и…!
Бел их ослик. О, нивы! Вино кисло и хлеб.
Иди яро, муж! У моря иди!
Иди,
жених Аполло! Пахи нежь!
И, Диана, иди!
И гони, омой ноги,
Господь до псов
у сёл, в нуле лун, в лесу,
в
роге гор!
Икре муската лил атак сумерки,
и телом окуну ком молитвы
в омут я всесвят умов,
ух! — души вишудху,
о, видя дебрей бредья диво!
Вон от ветви древ — твердь ив тевтонов:
тел муза ли, худ дух и разум лет.
Яро, муж, иди ж у моря!
(Ио, Пан! Напои! Ио, Пан! Напой!)
А Гоби? А ловя Дьявола и бога,
муж — ум. О, муж-ум!
Зов иди бур! Труб иди воз
из-за Азии!
На барабан иди, на барабан
несе вёсен!
Иду, дева. Аве! Дуди!
Я вот огнен. Готов я!
Или ждём терзать, а зреть — мёд жил
не дал, ладен,
взять язв.
Ах, объятья Бога!
Я силён, аки лев — великан, не лис я.
Иди, о, иди!
Цепенел я, нелепец.
А демона желал одиноко конь идола, лёжа. Но мёда
Лаж в око мечем оков жаль!
Вот я всесветов, вот и всесвятов.
И знаки кандзи —
Гор, Око, Рог.
Love me — символ,
идол плоти,
о, воль слово!
Ио, Пан! Напой!
Ио, Пан! Напои! Ио, Пан! Напои!
Я — человече, воля чья!
Верши волю! Ловишь рёв
нот, а как Атон.
Ио, Пан! Напои!
Ио, Пан! Напой! Ио, Пан! Напой!
Удав — туг жгут в аду.
Родной кондор.
Удали Бога горб и Ладу!
Напои, Пан!
Трёмся телами, мимо летя. Смерть —
Горний Инрог.
Ио, Пан Я! Напои! Ио! Пан Я! Напой!
Я Инь, я Ян, и я —
лез, Азазель,
лез, о Козёл!
Я — Золото Лоз!
Я — Бог Копья!
Кости тела летит сок,
стебель-хлебец.
О, бил во камнях дхьян маков — либо
он не до нрава равноденно,
А себе насилую лис, а не беса
лавр о зарю, разорвал
Рим Севера в варе — весь мир.
А там дева, ведьма та,
инок и муж, ум и кони, —
а написал: «Во власти Пана!»
Ио, Пан! Напои! Ио, Пан! Напой!

О годы! Возраст! Я вас не боюсь…

Пер. из Роберта Херрика

 

О годы! Возраст! Я вас не боюсь!

Вот: я ступаю,

Путь свой зная,

И в бесконечность поселюсь.

 

Очами там узрю своими

Во всех я временах,

Потерянных в Морях,

Лишь Вечности Глубины.

 

Не поколеблет там Луна

Звёзд россыпи лучи.

Луну саму в Ночи

Поглотит постоянство Дня.

Психозония

Литературный перевод из “Hawkwind”

Абу-Вабу
Абу-Вабу
Мабу-Дабу
Мабу-Дабу
Ака-Таба
Ака-Таба
Ката-Бата
Ката-Бата
Да-Да-Да-Да-Да-Да-Да
Да-Да-Да-Да-Да-Да-Да

Коли хэй чей
Эхей и хэй
Коли я чей
Инэй и джей
Да о на кол
О пчёлы пчёл
Да ты не эсс
Ох вы да эфф
Я джей хэй коль
Да о на кол
Глянь хоим эм
Мне вас за глянь
Эхей и хэй…

Преступны слова. Благородно молчанье.
В безмолвии счастье:
Немая — ты моя:
Моя, когда желанна.
Иди же сквозь меня
Услышать то, что я скажу тебе.

Зариния

Hawkwind, Zarozinia
Попытка литературного перевода

Пыланье судьбы
И пожарища яви —
Зариния.
Горение плоти
И нежное пламя —
Зариния.

Воды бесчисленных слёз,
Чувства бесчисленных лет
Текут надо мной.

Но сон этот слишком реален:
Сквозящая холодность стали —
Зариния.
Вернутся забытые раны,
Но в бездне — палящее пламя,
Зариния.

Сияющий лес

Перевод песни «Domine»
«The Forest of Light»

Я думал всегда — война будет вечной,
И друг мой — только сталь.
Я всю свою жизнь провёл
В битвах с самим собой,

Пока не нашёл Танелорн
И заново не был рождён.

Мы станем свободны,
Достигнем бессмертья.
Мы станем свободны,
пройдём сквозь сияющий лес.
Мы станем свободны,
пройдём сквозь сияющий лес.

Нет боли.
И смерти — тем более.
Святилище мира,
Где жизнь протекает в гармонии.
Где, знаю, мы встретимся вскоре.

Сиянье солнца для героев,
Уставших от боёв,
И призраки минувших войн
Не встанут вновь.

Теперь я нашёл Танелорн,
И к новой жизни рождён.

Пепельный лёд

Перевод песни «Summoning»
«Ashen Cold»

Ремесло моё — слово и смех,
И меня ждёт в жизни успех:
Не широк я в плечах и совсем не смельчак,
Но запомнят меня лучше всех.
Гора стара
И бледен мир.
В огне забытом —
Пепла лёд.

За морем скоро грянет битва;
Рекою будет литься кровь
Там, где с глаз людских укрылся
Тот, кому не должно жить.
Гора стара
И бледен мир.
В огне забытом —
Пепла лёд.

Тогда лишь сделка состоится:
Освободится Саурон.
Я и ты: мы шли сквозь битвы,
Я и ты: мы победим!
Гора стара
И бледен мир.
В огне забытом —
Пепла лёд.

Колдун трубит в свой рог

Перевод песни «Hawkwind» «The Wizard Blew His Horn»
на слова Майкла Муркока

Большой Пёс залаял,
И весь мир побелел.
Большой Пёс заплакал,
И лес умирал.
Колдун Трубит В Свой Рог.
Колдун Трубит В Свой Рог.
Змея зашипела,
И мир повернулся.
Змея засмеялась
В грехах ледяных,
Когда Колдун Трубил В Свой Рог.
Колдун Трубит В Свой Рог.
Конь кровью заплакал —
Земля застонала.
Конь поднимался
Из озера слёз
Воителя найти,
Воителя найти.
Мир мрачен был.
Земля тряслась.
Рог Колдуна.
Волшебный Рог.
Да, он призывал Воителя.
Он призывал Воителя.
Орёл смеялся,
И весь мир чернел.
Гигантские когти
Вцепились в Закон,
И Воитель застонал во сне,
Воитель застонал во сне…

Королева Гвиневейр

Гвинед украсил златом косы Гвиневейр,
А щёки — кораллами, очи — сияньем морей,
А слёзы — хрустальностью снежных вершин,
А губы — сладостью бургундских красных вин.
Капризной Гвиневейр дары принесены.
Трагичной расплатой они обернуться должны.

В золотых волнах востока…

Пер. из Майкла Муркока

В золотых волнах востока колыбель её качалась:
Там, чело венчая звоном, песня дивная поётся,
Вея щедрым ароматом тех морей, где укрывалась
Тайна всех благословений, данных правом первородства,
Мягких, нежных и свободных. И она, взлетев, смеялась,
В клевер облаков поднявшись, чтоб обнять руками солнце!

Лорд Сулис

Пер. из Алджернона Чарльза Суинбёрна

Лорд Сулис — коварный волшебник.
Он жадный старец-лгун.
Тех, кто к нему в лапы попался,
Не пощадит колдун.

Под дланью своей он три замка собрал,
Сей древний старец-маг:
Восток впереди, Закат — позади,
Меж них — Пустыни Мрак.

Под дланью своей он держит трёх фей,
Красивей нет на свете;
Одна — Аннет, а другая — Жанет,
И Марджори — имя третьей.

У первой — златой венец на челе,
У второй — златое кольцо;
У третьей без злата душа богата
И нежность красит лицо.

У первой — прекрасная роза в руке,
У второй — нарциссовый цвет;
У третьей же — самый чудесный цветок,
Которому равных нет.

Византийские беседы

Пер. из Майкла Муркока

Что? Нашему народу срок
отмерен, жребий уготован?
Мой друг, ты чересчур жесток
к дню этому. День нынче — новый.

Ты в нас увидел самомненье эгоизма?
Беспомощную спесь?
Но ты не прав:
смех над собой и мудрость долгой жизни —
вот всё, что встретишь здесь!

Назад Предыдущие записи Вперёд Следующие записи