Загадка

Вовек единым был всем людям.
Порой, однако, наступают времена,
Волей вращенья Колеса Вселенной
Детей моих отводит от меня.

Но остаюсь как был — мерою тверди,
В одно свяжу:
Суть, Слово, Знанье, Смысл.
Всё отражу как есть,
Ведь древние писали:
«Порождена лишь Словом Жизнь»

И как тогда, так и поныне,
Един — несу земную знань.
Иной суть прежнюю показываю меры —
Формулировки отражают времена.

Теперь и впредь останутся сохранны
Живые в памяти священные слова.
Чтоб смог бы дед поведать сыну,
Осветив опытом своим пути юнца,
Тайные тропы биения стихии,
Чтобы его пока еще столь хрупкая душа
Скорей в счастливом танце воспарила
В Единой Песней Сотворенья Естества!

Поддон

Языки пламени — шлюхи,
облизывают горизонты событий.
Горячее дно черной подруги,
страдающей кровопролитиями.
Черная пездна дыр,
летящей кометы пороки —
все это, милая, мир,
и все это, детка, дороги.
Неважно сколько световых лет,
и времени лет миллиарды,
неважно скольким еще минет
она проиграет в карты.
Не помнит себя Вселенка —
волосы пахнут огнем.
Млечные сиськи, пенка,
что-то там есть, под дном?

Чкик

Жила была девушка Чкик,
и был у нее отец,
звали его Кучмакик,
землевладелец, купец.
Рассказал он дочке о дереве,
что растет в саду в Пукбаль-Чах,
о плодах его вкусных. Поверила,
только слышно и было — «ах!».
Собралась эта девушка в путь,
чтобы с дерева ветви отведать.
Путь не близкий, ну что ж, как-нибудь,
лишь бы тоже о нем всем поведать.
Вот и он, Пукбаль-Чах, она смотрит —
дерево в цвете плодов,
Пробовать, или не стоит?
Задумчиво выгнула бровь.
— Разве мне замертво пасть,
если сорву я штучку?
Если уж вышло пропасть,
так можно в любую минутку.
Голос из кроны слышится,
спросил он девушку вдруг:
— Что же спокойно не дышится?
Чего же ты хочешь, мой друг?
Не видишь разве, красивая,
плоды — только лишь черепа.
Зачем тебе они, милая?
Доля настолько горька?
Я — Хун-Хун-Ахпу,
Его я, без плеч, голова,
давно тебя, кудрая, жду,
ну вот и дошла молва.
Всего лишь однажды спрошу —
хочешь ты их или нет?
— Очень, очень хочу!
Покрыта я бременем бед.
— Дай свою правую руку,
ближе. Раскрой ладонь.
Слюна потекла струйкой
сквозь черепа зубы вон.
Взглянула на череп Чкик,
потом на ладонь взгляд упал —
прошел ведь, казалось, миг,
но жидкости след пропал.
Говорил из дерева голос:
— Потомство тебе я дал.
То бесконечности волос,
я же теперь — пропал.
Больше уже не чело,
лишь череп остался белый,
в тебе же ныне — зело,
неси его миру смело.

(из языка кечуа)
*Чкик — Кровавая Луна
**Кучмакик — Собиратель Крови
***Хун-Хун-Ахпу — Голова Бога Гор

02.XII.2020

Где-то засела смерть…

Где-то засела смерть,
я чувствую ее взгляд.
Свастики круговерть
режет меня в салат.

Тринадцатый этаж,
лампочка перегорела..
То суеверия, блажь,
кукушка лесная напела.

Колото-резаных пять,
на рукоятке ладони шрам.
Это случилось, опять.
Хитросплетение драм.

Кровью залит воротник,
зияет на шее слева.
Укол куда глубже проник,
что-то глубже болело.

Убийца держит за рУку,
убийце действительно жаль.
Этот убийца — старуха,
этот убийца — кинжал.

Я думаю — /пара/ дней,
и самая темная ночь,
полная бликов очей,
слижет отсюда прочь.

Может быть я воскресну?
Юпитера скажет глаз.
Крошки лепешек пресных
горстью глотаю за раз.

Трижды стояли молча,
но вырвалось чье-то слово.
Громом гремело: «Отче!»
И родилась корова.

Собачий глаз

Если с жизнью друг другу
весьма и весьма доставляли,
сюжет не покажется странным,
вопросы возникнут едва ли.
История ходит конем,
лунными небосводами,
гелия теплым шаром,
от голода пьяной икотою.

Жил в цепях горных один человек,
правый глаз его вечно был хмур.
Видел много, пожил свой век.
Так, что косится весь аул.
С ним собака была неуклюжая,
теплым боком грела его,
а сама постоянно простужена,
лишь бы дальше и греть его.
Человек теплоту любил,
собака — только хозяина.
Неуклюжей была — сильно бил,
а она и не скалилась, паинька.
Он ее щенком еще помнил,
все кусалась за пальцы с миской.
Тогда тот щенок был свободным,
резвился в поле ириса.
Подросла, успокоилась, снежилась,
больше стала лежать.
Как хозяин уйдет, чуть ни вешалась,
с лаем громким одежду хватать.
— Ты же, сучка, сама не хотела?
— Ты же, сучка, к порогу не шла?
Так ей впервые влетело,
так началась война.
С тех пор только он за порог —
собака бежит и бесится:
она его за шнурок,
он ее учит потом целый месяц.
Так и не стала к порогу идти,
только скулит и воет.
Слышится в доме запах мочи,
он ее редко моет.
Однажды спасла она человека,
в горах незрелую ягоду съел.
Она на спине его дотащила,
дома приправы волшебные ел.
Полюбил человек собаку.
Не тепло, а конкретно вот эту.
Стала меньше она забиякой,
и пореже влетает к обеду.
Дал ей имя, какое не помню,
но как будто бы было там «ио».
Я скажу непременно как вспомню,
по-любому звучало красиво.
Казалось бы все устаканилось,
утро настало и — в горы!
Не зря же мы столько так маялись!
Луг пахнет россой свободы!
Собака бежит — счастье!
Человек поспешает за ней.
К черту в топку былые ненастья!
Ты бежишь, догоняю, быстрей!
Вдруг встала собака как столбик,
смотрит, тигрица там ходит одна.
Смотрит, вот берег озерный,
там водопой и толпа.
Человек зверей не боится,
знает, с голода, с жажды лишь злятся.
К детям природы отважно стремится,
пусть и меня не боятся!
Собака залаяла, слышно скулеж,
легла, и на лапы голову положила.
— Давай же, мне уже невтерпеж!
Чего ты на месте застыла?
По морде собачьей катилась слеза,
она так любить не умела.
Радуга в небе, там бирюза.
— А ты бы сама хотела?
Пошли со мной, я научу,
узнаешь весь лес подруга!
Чего же ты хочешь, собака-молчун?
Дальше трястись от испуга?
Она опустила голову,
втянула тощий живот,
и лапами, полными олова,
сделала разворот.
И голову свесив понуро,
ушла к теплоте очага.
На озеро взглянув хмуро
за ней человек ковылял.
С тех пор один глаз его строг,
человек меж собакой и озером бегает:
на озере ищет что впрок,
а дома собака с обеднями.
Так и сегодня стоит человек на горе,
мечтает о целом мире.
Собака по-прежнему прячась в норе,
скулит в той аульей квартире.
Псов по округе не бегает,
волки ушли на ледник,
только один Бог ведает,
как же живот возник.
На пятницу та ощенилась,
горело Венерой небо.
Чашка Весов опрокинулась,
где же нам взять столько хлеба?
— Завтра, — шепнул человеку
с левой горы гордый орел,
— Завтра истории сдвинутся вехи,
почти опустел котел.
Все будет ровно, да наоборот.
Собаки с цепей сорвутся!
Озеро пышет, переворот.
Звери лесные..
прекрасны.

Она

Она I

Доносится гул шагов
и небо багряно светится.
Ты слышишь? Она идет,
виднеется полумесяцем.
Зови ее как угодно,
кто она — не поймешь.
Больше никто не носит
на плечи накинутый дождь.
Она очень долго шла,
шипами цветов раня ноги.
Быстрее наверное могла,
но — дураки и дороги.
За ликом ее видно звезды,
в движениях — плавность волн.
Она не выносит морозы,
и кубок ее всегда полн.
Она с дамы бубнов ходила,
играя с тобой в «дурака».
Когда проиграла, молила —
«Давай будет мир и ничья?»
Долги платежами красны,
она заплатила сполна.
Реванши всегда ужасны —
не зря говорит молва.
Не надо теперь опять
замешивать эту колоду.
Выиграл однажды — умей проиграть,
раз топишь куши свои в воду.
Сравняй эти счеты, приставь пистолет
к вспотевшему кстати виску.
Впервые за тысячи черных лет
она решит, жать ли на спуск.

Она II

Гул сапогов, ты уже близко,
в клетках попрятался страх.
Беда за бедою, прячутся лица,
мокрые ткани в слезах.Месяц, второй за ним, третий —
сыпучих мгновений часы.
Львица когтями пометит
того, кто с ней в танце кружил.Нимбы пурпуром сияют,
кто видит — увидел давно.
В эхе предлунном звук тает.
Теперь могу слышать, но —

вспомнят ли Имя твое?
Смогут ли небо понять?
Белое, с золотом, молоко
смогут ли в чашу собрать?

Или опять как обычно?
Князь — твой наместник земной?
Салюты и войны, отлично.
808 — пусти нас домой.

Мы оденем пижамы серые,
букву К на плече нарисуем,
страстным строем в палаты горелые
поползем, тело Бога целуя.

Ты идешь за своим, выжигая дома,
кислорода задраив клапан.
Вот-вот явишься Ты, Сама,
и дотащишь тот самый камень.

Они понесут тебе то,
что сами ценным считают.
Кто же из них, кто?
Желанье твое угадает.

Кормят плотью, а пусто в душе —
каинитов заблудшее племя.
В приграничной глубокой меже
прорастает возмездия семя.

Скоро — сама все увидишь,
скоро — сама все поймешь.
Ветер северный, часто дышишь.
Сколько летом еще возьмешь?

https://stihi.ru/pics/2019/12/05/6323.jpg?6365

Метанол

Новогоднее подражание Иосифу Бродскому

Ёлка. Зелёный цвет
Ёлки. Огни горят.
В телеке президент.
Водка. Праздничный яд.

Медленно меркнет свет:
Это древесный спирт.
Никто не заметит смерть.
Скажут: «Напился и спит»

Снова привет, Дед Некроз!
Каждый раз будто первый раз…
Смерть опять наебёт:
У неё вовсе не будет глаз.

Хлеб и Вино

На склоне далёком,
Птиц дивных где клёкот,
Под Солнца заботой
Цветов пышных блеск.

Журчит ручеёчек
Всей Жизни источник,
Сей влаги прохладу
Несёт из веку он в век.

К ней жаждущий каждый,
Испивши однажды,
Воспылает надеждой
Повторно прильнуть.

На берегах чаща
Нависла как стража,
Сквозь кроны мерцая,
Свет играет с волной.

Здесь сочные травы
Благоухают и дарят
Запах самой сути главной,
Что скрывает Земля.

За чащей той поле
Пшеничного строя
И зреют колосья,
Даря Творению хлеб.

А на склоне далёком,
Птиц дивных где клёкот
Лоза созревает,
Наливаясь вином.

И всё здесь едино,
И жизнью налито,
И неразделимо,
И всё здесь Одно!

Диалог

У воды?
Увы, да
Удавы!
Довод?
Удод!

Саранча

Тяжелеет кузнечик полуденный –
сожирает лазурные травности
и стрижёт бирюзовые опухоли
иномiръная саранча:
в наших дольних полях ей вольготнее,
не сочтешь её век по суставностям:
только спархивает сгоряча.
натирает жевалочки опиумом,
отражаясь в росе одуванчиковой –
янтарем изумрудно сочась –
под перстом Его – в Солнечный Час

30.12.20.

Я ползу по не сильно оправданной тверди

Я ползу по не сильно оправданной тверди
Ни себе ни стеклу не готов доверять
По глазури культяпками в скользком усердии —
Но есть цель. И немыслимо двигаться вспять.
Бытие невозможных существ раздирает сознанье
Невозможно чтоб кто-то ещё был бы так же убийственно трезв
Влажно шепчет в полях ложноножек моих разрастанье
Колосится наждачной поверхностью вереска треск
Лягушачьей икрой на ветру шелестят псевдоподии
Серебрится волокнами гулкий химичекий стон
Прохожу сквозь мембраны в нетленный пузырь за обоями…
И зрачками бесчисленных пастей внедряюсь в ваш сон…
Аааа дави! Обходи. Обходииии! Я прикрою глазабры
Это я, ваша Белочка! Что, вы не ждали меня?
Покажи, покажи уже Жиже созвездие Выдры
Ты же слышишь, как глокает Куздра козявную Ыль вельзебря?
Ну привет! Говорил же что лучше не есть эти яблоки?
Пузырьки! Как давно я не я… Пузырьки!
Ну ничо – вот сейчас мы наловим кудябликов,
И познаем, насколько сношенья с Изнанкой легки!

Вячеслав Бочкин и Семён Петриков

Тот кто приходит утром…

Кто проживает на дне океана?
В час предрассветный ползёт из тумана
След оставляя сверкающей слизи
Семенем звёздной, бесформенной жизни…
Домик его неевклидно-спирален,
Облик – пугающе чужд, ирреален…
Шёпот во мраке «Ом, Йидра-София»…
Что ж, вы готовы узнать его имя?
Семён Петриков

Имя его серебряще-желейно
нимбом восходит чадяще-елейным
гложет сводовья подводных ашрамов
— камнево кружево чуждых имамов
и поглощает Сознанья структуры
костно-мучнистой бодрящей Тинктурой
ты в катакомбах нездешней Любви
Сын Мой, скорее его назови!
Василий Нестеров

Порча. Магический удар. Читать перед зеркалом

Шел косильщик полями мертвыми,
Шел дорогами непроглядными,
Шел бурьянами непролазными,
Через арки каменных сводов,
Через двери железные моргов,
Через холод могильных склепов.
Нес косильщик косу железную,
Нес косильщик ступу оловянную,
Кровь замешивал пестом свинцовым.
Ел просфоры с церквей заброшенных,
Воду пил из чумных колодцев.
Принимал в дар сердца, да перстни.
Принимал золотые слитки,
Раздавал поминальные кутьи,
Раздавал обручальные кольца.
Ой, косильщик с косой стальною,
Ой, косильщик с косой черною,
Ой, косильщик ослопом булатным
Выбей жизнь из моей вражины,
Выбей жизнь из змеи подколодной.
Подарю я тебе дар достойный,
Подарю тебе свет преисподней…
Приведу я тебе царицу,
Приведу под белой фатою.
Растерзай ты мою вражину…
Выпей кровь ее духа и плоти,
Затолкай ее в черную тину,
Утопи ее в черном болоте.

Fr. Heilel Ben Shahar, 2020

Яблоко

Когда-то на заре времен,
Свершилось то в Раю Земном,
Когда ни молнии ни гром
Не смели потревожить сон
Из глины тех кто был рождён.

То был Адам
В него вдохнул
Исток живительную силу.
Ему был дан один нарок,
Чтоб наслажденья не покинув,
Познал он Мира сладкий сок,
И так, дойдя до середины,
Поник всевласвующий отрок,
Ему Мир стал не столь уж дивным.

И вот, всевидящий Исток,
Узревши, что Адам недвижим,
Схватил сыновие ребро
И с благоговеньем наземь кинул.
Перед Адамом в тот же миг
Явилась дева краше Ночи.
Её пленяющи глаза
И тело трепетности хочет.
И воспылал Любовью сын
К противоположному созданью.
Из пыла этого возник
Великий Ритм и Вера в Тайну.
Ту Тайну, что манит прилив
Волною наземь хлынуть пеной;
И то, что молодцу велит
Пойти служителем Минервы,
Что из покон самих Времен
Не поддается перемене.
А Дева это – Красота
А имя Красоте той – Ева.

И так шли долгие года,
И Мир остался весь исхожен.
И возносились города,
Адама снова что-то гложет.
И Ева тоже не смогла
Быть счастлива в Раю навечно.
Ведь как сказал один чудак:
«И горек мёд когда безбрежен».

Тогда и в этот раз Исток
Своим могучим повеленьем
Он Знанью в Мире дал росток
Но это Знанье под запретом,
И лишь испробовав его,
Бессмертье телу тут изменит
И рая призрачный порог
Повинный в Знание покинет.

Признанье стоит принести
Из них двои первою Ева
Смятенью предала свои
Все помыслы и послушанье,
Но женщины лишь в том слабы,
Касается что вечной Тайны
И любопытствием своим
Порой проводят Мира грани.
Ну чтож, такими сотворил
Исток…
Но чтобы мы стремленье знали.
И бескорыстием своим
Им в любопытстве помогали.

Но стоит нам принять и то,
В чём так не хочется признаться,
Адам от Евы уберёг
После греха своё признанье.
Ведь тоже тайно вкусил плод,
Изведав всё, чего не зная,
Измерил Землю поперёк
И вдоль от берега до края.
Вот так испивши горький сок,
Не избежали наказанья.
Он видит всё – Велик Исток,
Но смысл был не в пререканье,
А в том, что тайну утаил
Кто должен был слагать стихами,
И лишь себя он напоил,
Свершенье ложью прикрывая.
Да, Ева тоже не чиста,
Она в моменте откровенья
Сей камень правом отдала
Распоряжаться в лапы Змея.

Идут и ныне в ряд века
И чередою перемены.
Адам и Ева так и спят
И наслаждаются забвеньем.
Признаюсь, эти чудеса
Лишь Проведение изменит.
И шанс для нас Светил Всегда.
Но кто возьмётся за решенье?

Перемена

Мы потерялись ветром в поле,
Мы из единой все утробы,
Мы все кипим в едином море
Перипетий, условий, снов.
По мановенью силы воли
Стремимся разорвать устои
Всех тех немыслимых историй,
Что созданы не нашим Словом,
Не тем, что перевёл поэт.

Мир был рождён помимо правил,
В разрез границам и моралям,
Вне формы света, тьмы и яви,
Назло уставам, что слагали
Мудрейшие из всех времен.

И если видится — познали
Все вихри, всплески, Мира грани,
Припомни — это только тени
На стены те же вновь влетели,
Солнца лучи собой закрыли,
Но миг прошёл и переливы
Возникнут в этой пелене.

Веселье Хастур (Екатерина I)

Кругом тишина и холодные стекла
Размытого времени тлена забвенья
Записка с прощальною строчкой размокла
В реке свившись жалобной змейкою тенью.

Застывший в тумане закат нависает
Над стенами черного склепа надежды,
А снег над заснувшей землею взлетает,
Морозит навеки закрытые вежды.

И тенью холодной Хастур замелькает
По темному снегу скрепя кандалами,
Как зверь одинокий кровь жертвы желает,
Когда хрупкий месяца взойдет над холмами.

«Я так голодна, вцеплась бы в т*арь
И терзала проклятую с*ку до смерти.
Я всех своих другов чертей …. собрала бы как встарь,
Я ночью бы всех подняла …. на шабаш между небом и твердью.

Я злобная бестия, вышла из пекла, из ада,
Вот вижу я в зеркале черном….
Корона с шипами на мне серебрится,
Из прошлого помню — меня звали Мартой когда то.
Вот вижу в том склепе просторном,
Покоятся кости российской царицы…

Не знаю, за что меня прокляли мойры и норны
Но нет у меня ни капли желания жизни,
Я жду, когда Дьявол придет и сыграет на горне,
И тело врага похоронят на тризне.

Хастур подошла наконец
к презреннейшей жрице порока
Надела терновый венец
И плетью хлестала жестоко.

От крови немного взбодрясь,
Вонзила ей в грудь свое жало.
Швырнула лицом ее в грязь.
И щупальцем горло прижала.

И брызгая кровью, слетели с Хастур кандалы.
И вместо шофара из недр земли выли горны.
И месяц сиял и Дьявол явился из мглы,
С резною шкатулкою иссиня- чёрной.

25 декабря 2020 г.

Явление

Так Пустота немногословна,
Звучит неслышно словно звон.
С тех колоколен, что небесный
Храм Соломона освещен.
К нему сходились все кто слышал,
Кто инструментом овладел,
Кто подчинял биенью мысли
Материи живой предел.

Она нашепчет незаметно,
Когда во мрачной тишине
В тумане смыслов ты поникнешь,
Бокал лишь яду осушив,
Явится факел снопом искр
И тайны шёпота Светил.
Освободишься от нависшей
Волны того, что запретил.

Когда постучатся

Когда постучатся к тебе домой, то

впусти гостя на порог.

Вдруг в душу стучится Иисус.

Будь добрее, накорми его борщом,

напои чаем на травах.

Будь смелее и храбрее, впусти гостя

на порог.

Угости его сытным пирогом.

Она сидела дома

Она сидела дома и скучала по морю, по закатам и рассветам.

Она на дух не переносила тоску, но в этот день ей пришлось быть одной.

Она сидела дома и тосковала по штормам и огромным волнам. Вспоминала чаек.

Крылья иметь

Знаешь, мы давно разучились летать.

Нам давно крылья пообрезали.

И посадили в каменные клетки.

Напоив сладкой цивилизацией.

Знаешь, мы давно разучились парить.

Быть подобно вольной птице.

Нам с детства твердили, что крылья иметь не модно,

А те, кто парят, пытаются обрезать крылья.

Назад Предыдущие записи