Присушка

Это небо голубое, голубое

Это лето молодое, молодое

А сегодня мы с тобою, мы с тобою

Под луною, под луною, под луною

Будем песни петь, смеяться, да, смеяться

В утренней росе резвиться, кувыркаться

Жемчугами одеваться, наряжаться

Ясною зоренькой-зарею умываться

Нашептаем, напоём в урочный час

Ключ к замку, код сейфу, действию — приказ

Кровушкою клятву мы зальем — скрепите нас!

Будет слово моё крепко, как алмаз!

Мы ищем

Мы ищем последних туристов

Давайте за нами, кто готов

Искать последних верующих

Я был поражен

Читая тетрадь христовера

Хлыста изувера

С пятнами крови

С заметками на полях

Прошлого века

Человека

Самобичевания

Воспевания

Страданий

Во славу неизвестно чего

Возможности взаимности

Вменяемости

Ехала домой в плацкарте

Ехала домой в плацкарте
и попивала бокал вина,
а в руках держала книжку
и читала.

Изредка поглядывала
в своё окно, и было так
интересно. Разные города —
Москва, Смоленск и Вильнюс,
а затем Калининград.

Ехала домой в плацкарте, ела лапшу.
Поглядывала в окно и ждала,
как скоро приеду я домой.

И одновременно с этим жгло чувство:
Да, так буду рада своему дивану,
но также скучать по тому плацкарту.

Как будто все свои яркие
и необычные впечатления
поезд оставил позади.

«Бродяги Дхармы»

Дымом тянет и черёмухой
Над согретой за день трассою.
Никон Аргусом недрёманым
В сотню глаз снимает-клацает.

Полотно в рулон катается
Не копытами — колёсами
Вороной шальной красавицы
Меж откосами белёсыми.

Кто ни в жизни не попробовал
Ветра дымного ушатами,
Предложите свою проповедь
Молодым и неушатанным.

Для того, чтоб исповедаться,
Надо наперво покаяться.
Путеводная Медведица
Талисманом у скиталицы.

Ни иконными окладами,
Ни аршинными распятьями
Не влекомы. Мирре-ладану
С дымным ветром не равняться бы.

С головы до пят безбожники,
От ума до сердца грешники —
Помесь быдла в мятой кожанке
С архимагами нездешними.

Коли нам с досадой скажете,
Дескать, вы, ребята, стрёмные —
Вам тогда дороги скатертью,
Нам же — дымом и черёмухой.

Год Крысы. Бездорожье на двоих

Сколько ты дорогами ни рыскай,
Главного не минешь перекрестка,
И всегда своя найдется Рыска
На любого крыса-переростка.

Косы заплетет из белой гривы,
В котелке заварит на ночь травы,
Скажет вдруг: «Какой же ты красивый!..»
(Кто красивый?! Я?! Сашие правый!)

Хоть святая простота весчанки
У тебя давно сидит в печёнке,
На душе нежданные печальки
Без наивной искренней девчонки.

Удилами вздернув губы Смерти*,
Развернешь её на узком тракте.
Кто б ещё терпел на целом свете
Кое-чей щетинистый характер?!

Паутиной тянутся дороги,
Полотном ложится бездорожье.
Поцелуй весчанской недотроги
Полусотни цыпочек дороже.

Ворот тяжеленный судьбоносный
Маленькой ладошке не по силам.
Но — к спине спиною белокосый
Держит бой безжалостный, крысиный.

Щепкой раньше, чем рассудок канет
В омут окружающих агоний,
На холодный неподъемный камень
Лягут рядом теплые ладони.

Тропы мерить стопами до срока
Хольга заповедала от века.
Каждому отыщется дорога,
Что творит из крыса человека.

Мало тех, кто променяет златы
На витые к окоему ленты.
О таких, уехавших в закаты,
После получаются легенды.

* Как ни странно, это имя ездового животного))

Молитва морю

О море, как же по тебе скучаю.
По твоим штилям, бурям
и штормам.

Как же хочу уехать из города.
И переехать к тебе, моё дорогое
море.

Как же я люблю тебя, море,
За твои закаты и рассветы.

Иногда так хочется в один прекрасный день
бросить все свои дела, заботы.

Просто взять и перестать заглушать свои мечты.
И отправиться жить навсегда на берегу.

И утащить с собой гитару, и сидеть, и играть,
и слушать, как плещутся волны.

Как же я люблю тебя, море,
За твоё гостеприимство.

И просто приехать, сесть на берегу
и глядеть на тебя, и посвящать тебе стихи.

Сидеть рядом с тобой и греться у костра.

Шоколад

Как же люблю сходить в магазин за шоколадом.
И купить молочный, а может быть и горький.
Затем дома заварить себе чаю, а может быть и кофе.
И угощаться шоколадом.

Я устал

Я так сильно устал скучать
По Человеку, местам — по всему!
Я устал в мыслях перечислять
Всё, что мило сердцу моему.
Мне ужасно надоело вздыхать
Тяжким вздохом при скорбной Луне.
И ночами — хочу просто спать,
Я ведь тоже нуждаюсь во сне.
Я устал предаваться хандре,
Ведь ТАКИЕ денёчки вокруг!!!
Хотя… Я ж на работе — что мне?
На работе, видать и помру…
Надоело в одиночку бухать,
Собирая сопли в кулак.
Ведь лучше с друзьями гулять!
И если хочется выпить, то с ними. Лишь так!
Выкинуть мыслей с бошки, что впритык
И пускай там в грудине немного болит…
Ведь я, если честно, даже привык.
( Спасибо тебе, грёбаный бронхит!..😂)
Прекратить бы мечт глупых дурман,
Что грядущего свет вечно застит..
Только этот вот самообман
К сожаленью, боюсь не прокатит 😔
Впрочем, чего это я приуныл???
Те же самые Море и Люди
Как всегда разжигают мой пыл!
И надеюсь, что ВСЁ ещё будет!!!

Йафошизд

Я фашист: я назвал мудака мудаком,
А потом долбоёба назвал долбоёбом.
Я бесспорно фашист при раскладе таком,
Коль мудак с долбоёбом обиделись оба.

Мне твердит демократ, и твердит либерал
(И их слаженный хор мне, фашисту, противен):
Мол, мудак — он мудачество не выбирал,
Долбоёб — лишь немножечко альтернативен.

«Назови мудака — ну хотя бы скотом,
Долбоёба — пускай не вполне адекватным:
И тебе не составит труда, и потом —
Ты же сделаешь людям хорошим приятно.

Ну к чему тебе это упрямство твоё?
Их лупили в семье, и не трахали бабы.
Долбоёбушкой будет пускай долбоёб.
Назови мудака — мудачонком хотя бы.

Мы-то знаем: ты втайне завидуешь им,
Да и сам ты, должно быть, латентный мудила».
Так вещали они. И грустил серафим,
Прикурив папиросу вечерним светилом.

………………………………….

Будь ты даже и негром преклонных годов,
Верь ты хоть в чебурашку, хоть в бога, хоть в йети,
Я с тобой отобедать по-братски готов.
И в разведку готов. Если ты не из этих.

Я с телячьими нежностями не знаком:
Пусть тошнит мягкотелых и рвёт твердолобых.
Я фашист. Я зову мудака — мудаком.
И не лучшего мнения о долбоёбах.

Лунная вода

Сон-трава колышется у крыльца,
Зверобой и мята — под потолком.
Меж людей давно не кажу лица,
Мытого полуночным молоком.

На подол росою рыдает сныть,
Всенощную мается козодой.
Листьями с дубов облетают сны,
Лунною пропитанные водой.

Не мониста звонкие по холсту —
Ягоды боярышника рудой.
Спеют сны брусничинами, растут,
Лунною наполненные водой.

Что ты позабыл под моим окном,
Над которым сойка свила гнездо.
Никому лицо не кажу давно,
Лунной омываемое водой.

За колени трогает сон-трава,
Из далёкой дали ведут следы.
Пришлому не вызовусь поливать
На руки пронзенной луной воды.

Ты, незванный, татем росу собрал,
Ты лесной тиши преломил хребет.
Тенью не твоей мрели вечера,
Сны во мхах алели не о тебе.

Но глаза сосновой коры теплей,
Что рыжеет отблеском летних зорь,
В уголках, как инеем на стекле,
Выпряденный лучиками узор.

Что тебя манило в моем краю,
Не спрошу. Входи. У двери не стой.
Протяни ладони, давай полью
На луне настоянною водой.

Если скажет поэт «минет»…

Если скажет поэт «минет»,
То как будто б он не поэт.
Если скажет поэт «гандон»,
То как будто поэт не он.
Но зато — что ни день, то хит —
Он обязан строчить стихи,
Даже если в них — «кровь-любовь».
Будь хоть даже «любовь-морковь»
У таких вот поэтов, но
Их не вздумай назвать «говно».
Он поэт, и не смей мешать!
У него же того, душа,
А ты ложишь лингам большой
На поэта с его душой!
Пусть он пишет и вкось, и вкривь,
От евонных тепло от рифм,
И пусть беден его язык,
Он духовней тебя в разы.

Пусть бы даже и так. Говно
Остаётся им всё равно.

Побег из курятника

Земную жизнь пройдя до середины,
Я очутился на холсте картины —
Всё по фэн-шую: рама, гвоздь, стена.
Руном белеют вдалеке овечки,
Под деревом, чуть ближе — человечки,
И я, бельмом, по центру полотна.

Журавль застыл в поклоне над криницей,
Светило в небе масляно лоснится,
Сияя сквозь почтенный кракелюр.
Хотелку утолили не мою ли,
Подсунув бесконечное «В июле»?
Покой и воля — всё, как я люблю?

Чего б и не обжиться в пасторали,
Тем паче, для меня так постарались
Те, кто превыше всяческих цензур?
Мгновенье останавливали, так-то!
Без всех гемоглобиновых контрактов
И текста после звёздочки внизу.

Но — на траве картинной не сидится,
Над маковкой — чернильной кляксой птица —
Не гадит хоть, спасибо и на том.
И, обозрев еще раз панораму,
Я задираю ногу через раму,
Прощаясь с идиллическим холстом.

Пускай здесь до тепла, как до Китая,
Зато пичуги гадят и летают
Под крышей ледяного мартобря.
И те, кого морозы не согнули,
В одно из утр окажутся в июле,
Исчёркав прежде пол-календаря.

Буридановы страдания

Любят всяких: высоких, низких,
Серых мышек и чёрных кошек,
В длинной юбке, в блестящей коже,
Будь они хоть на что похожи —
Мудроженщины, феминистки…

Любят всяких: богатых, нищих,
Покемонов и аполлонов,
Многоопытных и зелёных,
Из Бобруйска, из Барселоны,
С косяком, с молоком, с винищем.

Любят всяких, да вот загвоздка —
Будь ты трижды жан-клод-вандаммом,
Но конкретно вот эту даму
Привлекают гиппопотамы —
Бочка силы без ложки мозга.

И хоть вся из себя принцесса,
Волос светел, объемны перси,
Этот парень в спортивном джерси
С коротышкой горланит песни,
А к тебе, всей такой чудесной,
Хоть ты лопни и хоть ты тресни,
Ни почтенья, ни интереса.

Что ж, наполним и сдвинем чаши
В междупраздничном интервале,
Чтобы наши зазнобы-крали
С теми, что нас повыбирали,
Совпадали как можно чаще.

Пол — ?

Пол — ?
… но

(ну полно же)
и пол  …нее ??

На пол!  —
Не —
… не… я
… конечно, не ты

Не-романтика

Я хотела с тобой роман,
О которых томов без счёта.
Как у всех что ни есть Дюма
В златобуквенных переплетах.

Под которыми кровь-любовь,
Кони, шпаги и кринолины.
Чтобы книга о нас с тобой
Оказалась на диво длинной.

Взгляды искоса, жар ланит,
Строки тайных ночных посланий —
Всё, что барышень столь манИт
Под обложкой таких изданий.

Мучал страх: если дочитать
Заключительную страницу,
Не останется ничерта,
Все закончится, завершится.

Потому что любой роман,
Сколь угодно очешуенный,
В водевиль превратят домА,
Сжав на горле ладони-стены.

…Дни плели макраме недель,
Год, как шкуру, менял сезоны.
Окружали нас в темноте
Зарифмованных сказок сонмы.

Странно было б их не писать,
Греясь солнечными глазами.
Я глядела тебе в глаза —
И слова приходили сами.

Мир берет меня на слабО,
Я не верю его угрозам.
Не хочу романа с тобой —
Все романы — всего лишь проза.

Ёлка

Кофе, монитор, клавиатура.
«Был в сети в семнадцать тридцать семь.»
Нет, она не маленькая дура.
Кажется. Не дура. Не совсем…

Был в сети, но для неё ни слова,
Значит ли — слова не для неё?!
Пальцы пишут… и стирают снова.
Не совсем же дура, ё-мое.

Отженись, больная паранойя!
Черепушка — как кипящий суп.
Как понять: она банально ноет,
Или всё же насрано в лесу?..

У неба звёздного – сердце чёрное

У неба звездного – сердце черное.
А солнце по ветру пылью развеяно.
И только мысли мои, беспризорные,
Как взмах неслышный стального веера.

Отец, я стремился к Солнцу

Отец, я стремился к Солнцу.
Отец, тридцать три печали.
Я верил, Отец, Вы знали.
Отец, я стремился
К Солнцу.
Отец, я не ведал Истин.
Порфирою облаченных,
Под тенью покровов скрытых,
На площади обнаженных,
Отец, я не ведал Истин.
Смотри же на след кровавый,
То плакало мое сердце.

Вкус крови

Вкус крови как вкус металла
Цвет неба придуман нами
Луна себя изменяла
Во тьму уходя временами
Луна себя изменяла
Но что-то ловило отблеск
Как дымку на глади кинжала
От вздоха
слетевшего
в пропасть

Coccinella septempunctata

Я из рук твоих принимаю февральский лед.
Обжигает он, как топленый текучий воск.
Кто игру творит, тот от старости не умрет.
У жука жетон батальона летучих войск.

По надкрыльям крап — ровно пепел поверх углей.
У духовных скреп год от года слышнее скрип.
Без игры игра — что нелепый парад-алле.
Не подходит креп, коли вышел не гроб, а грипп.

Кто летел стремглав — мелкой точкой да в океан.
Кто шагал по льду, не всегда по нему дошёл.
Я ли не стрела, мне ли в кочке готов курган?
На юга пойду, до весеннего «хорошо».

Будет плакать лёд, выцветать на багряном крап,
Застарелый грипп откочует за рубежи.
Как стрела в полет, понесётся моя игра,
Янтарем внутри затепляя свечу за жизнь.

Назад Предыдущие записи