День поэзии II

Отвернись от меня!
Отвернись от сцены!
Закажи себе пиво!
Открой бумажник!

Всё, что я написал,
Не особо ценно.
Всё, что я говорю,
Не особо важно.

Чтоб тебя удивить,
Мало быть поэтом,
Мало рифмы искать,
Пересчитывать слоги…

Голосить нужно, как
Муэдзин с минарета,
Направлять нужно,
Словно хазан в синагоге.

Современный творец и бунтарь
Спелись,
Если рядом поставить,
Не отличите.

Безнаказанный лай
Придаёт смелость,
На призывы к погромам
Идёт зритель.

Нет любви —
Есть животная похоть и злоба.
Нет таланта —
Все строки и мысли шаблонны.

Учит жизни со сцены
Отличник учёбы,
Неуместно бахвалясь
Тюремным жаргоном.

Нарушая закон,
Позабыв приличья,
Наполняя стихи
Двухэтажной бранью,

Незаметно поэт
Сделал мат привычкой,
Неожиданно стал
Эпатаж банальным.

Откровенно боюсь я
Таких тенденций.
Провокаций жестокость
Всё нарастает…

Чтобы завтра поэтам
Запасть вам в сердце,
Вероятно, придётся
Читать с креста им.

На берегу

На берегу моря
сидел скиталец
и курил траву.
Он глядел, как
плещутся волны,
то на дальние
корабли.
И дымил.
Наблюдал за
Чайками.
Ему всегда
нравилось свобода
От рамок.
Он сидел и курил
траву.
И наслаждался
утренними
солнечными
лучами.
Ему нравилось
отшельничество.
Он монах-буддист,
а может, не буддист.
Он всегда один.
Отдых с самим собой,
как для него глоток
свежего воздуха.

Настоящему скитальцу

Настоящему скитальцу групповые туры не нужны.
Он может сам собраться, взяв с собой спальник, палатку.
В рюкзак положить термос и бутерброды с колбасой.
Надеть на ноги кеды. На голове заплести дреды
или афрокосы.
И отправится в горы, где встретит таких же одиночек
с гитарами и глюкофонами и составит им компанию.
Будет слушать рок или регги под гитару.
Он самый настоящий путник.
Может в дорогу взять с собой скетчбук для зарисовок.
Настоящий скиталец — любитель свободы, а не рамок.
Он умеет парить, как птица с облаками.
Настоящий скиталец — любитель природы и романтики луны и звёзд.
Любит разглядывать на небе большую или малую медведицу.
Настоящий скиталец — любитель Аркаима или мест сил.
Там, где прячется магия и мистика.

Ангел и демон

Кто ты, ангел или демон?
Вечная тема разговоров,
споров и войн.
Стоишь в храме со свечой и думаешь, что ты ангел. А может — демон?
Стоишь перед лампадой, перед иконой, и молишься Богам. И думаешь, что — ангел?
А может демон? Кто ты? Неизвестно.
Этот мир дуален. Вот вечная тема. Для спорного мира.
Мир — это всегда борьба между светом и тьмой.
И в нём будет всегда присутствовать борьба между ангелами и демонами вечно.
Вот что значит ангел и демон, вечная тема.
Для кого-то ангел, а для кого-то демон.
Тьма и свет будут бороться всегда.
Даже если мы умрём.
Даже если мир умрёт навсегда.
Он будет бороться всегда.
Тьма без света не будет, так же как свет без тьмы.
Борьба будет всегда. Как на чаше весов.

Ивовый бог

Вода уносит, все уносит —
и боль, и сны, и облака,
И остаётся только проседь,
Что на затылке рыбака.
Так много на воде мелодий!
То рябь, то гладь, то пар, то лёд.
Весна приходит и уходит —
Рыбак удить не устает.
А что поймает — то отпустит
И вновь глядит на поплавок.
Удит обрывки снов и грусти,
Задумчивый ивовый бог.

О звёздах

Посмотрела я на звёзды
И пошла убрать в шкафу.
Ну серьезно — скажешь, поздно?
Напрягаться ночью — фу?
Я, облокотясь на раму,
Сознавала эту жесть:
Где там альфа, бета, гамма —
Счета нет, а хаос есть.

Я на звёзды насмотрелась,
Что-то явно поняла
И созвездиями смело
Мои полки назвала.
Здесь теперь не просто хаос,
А большого взрыва след.
Все, как было, так осталось —
Но печали больше нет.

Собака-блондинка…

Собака-блондинка,
Точеная спинка,
Как будто картинка
Прошла по двору.
Собака-брюнетка
Породы левретка,
Блондинки соседка,
Рыдала в углу.
Хочу быть блондинкой!
Хоть мышкой, хоть свинкой,
Медведем заезжим
Но белым, как день.
Собака белянка,
Глядишь, иностранка.
Так голову держит,
Как будто модель…
На мягких подушках
В мячах и игрушках
Левретка Розетта
Рыдала, дрожа.
А белая псинка
По кличке Снежинка
Украла паштет
Для владельца-бомжа.

Шёл я как-то мимо сада…

Шёл я как-то мимо сада
После дождичка в ночи.
Вижу — странная цикада:
Не стрекочет, а молчит!
Не звенит, не запевает,
Как ее подруги в ряд.
Может, бедная, скучает,
Оттого, что вянет сад?
Может, глянула на звёзды
И подумала: да ну,
Все угаснет, все загнется,
Все пойдёт к чертям ко дну…
И грустит под виноградом
С небом наперегонки.
Даже маленьким цикадам
Не поётся от тоски

Куд(з)яблики

Вихрями вертятся вороны времени
Посмотри на меня, посмотри на меня
Россыпи смыслов во мраке рассеяны
Окосей на меня, Око сей на меня
Взгляд разрезающий взрывами плазмы
Звенья цепочек, престолы Маразма
Сны космонавтов и транс танатоза –
Мы погрузились на дно коматоза.
Лазер разрезал покров батискафа –
Лёд и микробы. Кто будет первым?
Кто пойдёт на хуй? Живым или мёртвым?
Следуй за кроликом… Крестики-Нолики,
Выход из Матрицы, Нео и Тринити
Видишь – мицелий теперь разарастается
Распространяется, как радиация
Ты прорастаешь мне в руки уколами
Венами, взорами, нам иллюзорно там
Время – стрела, «Завтра» было изогнуто
Терра-Инкогнита выпукло-вогнута
Чай, уже кажется, очень подействовал –
Вон сколько тел, у тебя столько тел! –
Знаешь, мы только что ВЗАИМОСОЗДАЛИСЬ
Но несерьёзно так, понарошку так

George Washington: «Octavianus Augustus»

Когда ветер горел – перешел Я предел,
Среди адовых черных огней.
В Моем сердце пожар все сильней полыхал –
Я терзался любовью своей.
Без надежд на богов, среди черных миров
Я спускался в холодную бездну.
За могильной доской Дьявол мертвой рукой
Тронул сердце и сделал железным.
Средь холодной зимы – ласки Мне не нужны,
Мертвый холод средь черного мрака.
С Кем пути сплетены – в ночи черной луны
Мы получим 2 мраморных знака.
Но лишь черная тень – приходила раз в день –
Отчего – то поближе к закату –
«Мое сердце прими, мою душу зажми,
Я живу для Тебя и для Ада!»
Взгляд Мой ярко сверкал – между черных зеркал,
Я расставил кристаллы и свечи.
«Нет дороги назад – это знает весь Ад,
Кроме Ада – нет места для встречи».
Тогда призрак пришёл, сел со мною за стол,
Положил и перо и чернила.
«Есть священный закон- ты взойдешь на свой трон.
Ты оставишь пустую могилу!
Ты Венчаешься с Древним Властителем Тьмы!
Вечной клятвою злого союза!
Ты — звенящее пение рваной струны!
Ты — Моя нечестивая муза!
Ты Мой призрак увидишь опять в зеркалах –
Не укроют Тебя крылья ночи!
Я устал спать в холодных и мертвых костях –
Я недвижно смотрю в Твои очи!
Этой ночью Ты Станешь Вельможей Моим.
И услышишь Мой шепот могильный.
Как всегда одинок, молчалив, нелюдим,
Но со Мною — Ты станешь Всесильным.
Ты опять в Мирах Смерти искал лишь Меня,
Мне на радость, а подлым — на горе.
Мою память на сердце надежно храня,
Как и ветер с Балтийского Моря».
И опять ветер выл среди мертвых могил –
Мы стояли одни на погосте.
«Ты Пути Мне открыл – но кого-то сгубил,
А Твой голос – лишь мертвые кости.
И Я вижу Наш путь – тяжело Мне вздохнуть,
В это счастье поверить не смею!
А тебя кто предал – тех зажму меж зеркал,
Тем я сброшу удавку на шею».
Он ответил: «Кому –то судьба в вечный мрак,
Даже лед Нам сердца не остудит.
Я Твой демон-хранитель, Твой друг и Твой враг,
Без Меня – Тебя нет и не будет».
04.12.2017 г.

Из Требника Василиска Мерцпокровного

Элек~хромность плас//тин златых –
Резиноиды, златящие Дых

Златовлас на ладони жреца –
Рыбосомн рибосом на живца

¿ ¿Костяной и янтарный крючок?? –
Жабродушу влекут за бочок..

Под обрезом златым испокон –
Когтеславия старый Закон

Приходи, планетарный Баюн,
На Янтарную Мессу Мою.

20.08.21

Одна моя бабушка, гранмерси…

Одна моя бабушка, гранмерси,
была городская леди:
подавай ей такси,
на троллейбусе не поедет.
За стол не сядет без масла и сыра,
на лето моря-санатории.
Я помню её настырно
жалующейся на всякие хвори.
Но была в ней всегда
неведомая бесинка,
задорная сумасшедшинка
в глазах ее серо-синих.
Она принимала лавины гостей,
любила плясать до упада,
Ее пирам и размаху страстей
Позавидовал бы Прабхупада.
Еще успевала шить, красить, да все —
готовить, вязать узоры,
видать ее внутренний бог усек
полеты сквозь кроличьи норы.
Она учила меня гадать,
сны толковать и знаки,
мужчинам особо не доверять —
в общем, быть ведьмой нафиг.

Другую бабушку помню
меньше — варящей гречку,
заплетающей косу мне,
пекущей блинчики в клеточку.
Она учила меня пасти коз,
индюшат и куриц.
Чувствовать теплый песок в горсти,
сидеть, муравьями любуясь.
Ходить босиком по росистой траве,
собирать ромашку и мяту,
спать нагишом, в общем просто ве-
дьмой быть в тридевятом.
И она говорила: у звёзд попроси,
если чего-то хочешь,
только желай это сильно-сильно,
особенно ночью.
Особенно перед сном,
лёжа в своей постели,
и оно непременно потом
случится на самом деле.

Мои бабушки жили в союзе,
прошли войну, не молились богу,
но их родовое смузи
меня научило многому.
Так что, ведьма в квадрате,
с лицами предков за кадром —
чай цежу мятный
и тасую руны, карты и мантры.

А когда у меня по дому
забегают внуки,
то и я научу их дурному,
раскрою секретные штуки,
и привычно живя,
растворяясь в любви сумасшедшей,
незаметно сама для себя
научу их
премудрому, светлому, вечному.

Триптих

Атомом жги, раз не можешь глаголом
Синапсы делай, а лучше детей
В солнце имбирным закутайся роллом
В соус нырни из приливных страстей

Жизнь по-любому, используя палки,
Блюдо приправит вассаби — и в рот.
Так что — детей! Как в старинной считалке.
И передай им: и это пройдет

*

Наш сосед, Петров Геннадий,
Был с утра не при параде
У него в бутылке атом,
Он соседку кроет матом,

Расшалился буйный синапс
И энергии прилив.
Только солнце опустилось,
И Геннадий стал стыдлив.

Он лежал в кустах без сил
И прощения просил.

Но была соседка гордой
Крепкой бабой из села
И дала Петрову в морду
И, короче, не дала.

*

Солнце синапсы дарило
Жарким атомом светил
Не в приливах скрыта сила,
а в приливе скрытых сил.

В аду «5 звёзд»

В аду «Пядь звёзд» на побережье
Слепого моря, где лиман
Давно исчезнувшей надежды
Скрывает мертвенный туман,

Сидели двое. Он был бледен
И, заикаясь слегонца,
Ей говорил, что, мол, уедет,
Но будет верен до конца.

Она растерянно сжимала
Салфетку, мокрую от слез,
И повторялось все с начала
В аду «Пять звезд»…

Лунный Ник

У лунного Ника большие глаза и грязно-зелёный балкон.
Он пьет по утрам самодельный бальзам, подчас запивая пивком.
По пятницам делает яблочный джем, а по воскресеньям — панир,
а также раз в месяц в глухом гараже он заново лепит весь мир.

Хорошую глину поди поищи, то портит ее известняк,
то много песка, то немного трещит, однако без глины — никак.
Но Ник не напрасно разведал места и ездит по средам «в поход».
Сначала маршруткой, пешком от моста вдоль свалки за старый завод.

Назад возвращается с полным мешком, накрытым рубашкой поверх.
Лопату несёт на балкон, а потом — да, Ник месит глину в четверг.
В какой-то из вторников старый гараж становится центром стихий.
Король, дама, рыцарь и маленький паж застыли, строги и тихи.

Арканы и руны сплелись в хоровод, тихонько искрит Стоунхендж.
У Лунного Ника работа идёт, тут сгладь, там смочи, здесь подрежь…
И вот новый мир зажигает огни за миг до того, как иной
рассыплется прахом со всеми людьми, их богом и их сатаной.

Ник знает, и отблески новой луны свидетели были не раз —
невинные души опять спасены, огонь рождества не погас,
и держится мир этот только на нем. Жив Шива, Христос и Аллах.
И лучики света играют с огнем в усталых и добрых глазах.

Пост-ап

Когда вокруг упадут
Осколки былого мира,
В партере, в первом ряду
Займи нам два места, милый.

Пускай неистово рвут
Друг друга шальные стаи,
Мы, кажется, наяву
Развязку игры застали.

Как быстро лезет с лица
Побелка цивилизаций.
Хотя б в начале конца
Пора прекращать казаться.

Дороже жизни хабар,
А жизнь не дороже пули.
Стенают стены хибар —
Суровы снега в июле.

Назло романам, окрест
Героев никто не корчит —
Чей выпад первый, тот ест,
Взахлёб, на разрыв, по-волчьи.

Пока беседы ведут
С позиции грубой силы,
В партере в первом ряду
Займи нам два места, милый.

Нежно каркают вороны…

Нежно каркают вороны
Над границей волн и суши.
От Веркё и до Вероны
Плеск всё тише, волны глуше.

Море камни оголяя
Щеголяет гладью шельфа,
Отступает. Отступает
Или манит в дебри эльфов?

Сны забудь, не жди чудес.
Мягко, мерно и нескоро
Литораль оскалит корни
В отражении небес
Балтика откроет лес.

Вороньё не любит воду.
Любит кроны, торфа панцирь.
Тень за тенью, хороводом
На прогалины ложатся.

Появляются просторы
Для иных, лесных, открытий.
И трескуче, словно вóрон,
Мир зовёт: «Ко мне бегите!»

Ланям, рысям и куницам
Не угнаться за прибоем.
Мы не станем торопиться.
Если мы чего-то стóим,

Постоим, чтобы послушать
Под ветвями в хоре общем
Мысли те, что стали глубже,
Наше «я», что в нас не ропщет.

Нежно каркают вороны
(Звук включили, свет настроен).
Фьорд Веркё и мир Страбона
Океан сдаёт без боя.

Общее благо

Аве, мой Геллерт, податель всеобщего блага!
Мельница мелет так тонко, что хочется плакать.
Внемлют ряды в серебристых прозрачных юнифах,
Счастьем горды, что застали создание мифа.

Юнит — едва муравей пред колоссом державы.
Как не поверить в ее безграничное право?!
Ты никогда не один, но всего лишь один из,
Все мировые вожди бы тобою гордились.

Там за стеной притаилась коварная трикстер.
В этом кино она с номером I-330.
Бойся соблазна, свобода — залог преступлений.
Колкая фраза, прикрытые шёлком колени…

Юные дни наводняют миазмы фантазий,
Долг гражданина — пресечь на корню метастазы.
Им, безусловно, и лучшая в мире награда —
Жизнь под полой белой мантии Старшего Брата.

Плата за это — легка для любого кармана:
Мелкой монетой, которой была Ариана.
Длань Благодетеля мягко журит непокорных:
Вы — словно дети, которым не дали попкорна.

Разве мураш на огромном полотнище флага
Мог перевесить когда-либо общее благо?..
Общее благо не терпит и тени сомненья,
Тысячи лапок поднимутся в День Единения.

Эшмуназор

На правах Зодческой

Сидонский царь, ты здесь обрёл покой.
Некрополь твой, тобою возведённый,
Сокрыт от невоздержности людской,
Храня твой прах заклятьем и законом.
Им, расхитителям, теперь удел такой:
Метаться в страхе, в рабство уведённым,
Бессильным, беспотомственным, бессонным…
Эшмуназор, беспечен твой покой.

Ливанским кедром выстлан твой чертог,
Сын Амаштарт, возлюбленной Табнита.
АБсурдна смерть, пришедшая не в срок.
Дары её изведает Восток:
К Сидонским склонам, лозами увитым,
Заре навстречу — шёлковый платок,
Астарты нераскрывшийся цветок.

Седьмая труба

На правах Зодческой

Трон, укрытый облаками.
Семь светильников у трона.
Голос трубный, голос громный.
Пояс радуг вкруг престола.

Двадцать старцев и четыре.
На глава́х венцы златые.
Старцы — белые одежды,
Старцы — бороды седые.

В четырёх углах престола —
Шестикрылы, светолики —
Звери с рыком львиным, бычьим,
С ликом птичьим, человечьим.

Я вошёл. Хваля и славя,
Старцы пали пред престолом.
«Зрите! Он своею кровью
Окропил свой путь тернистый!»

У престола предо мною
Книга, и на семь печатей
Запечатана снаружи.
«Кто достоин снять печати?»

Кто достоин? Я достоин.
И премудрость, и богатство.
Поднесите, я сниму их,
Семь таинственных печатей.

Первую печать снимаю.
«Завоюй! Сего довольно».
В руки мне колчан и стрелы.
Белый конь. Венец победы.

Снял печать. За ней вторую.
«Сна не будет недостойным!
Места нет им в нашем стане!»
Рыжий конь. Клинок разящий.

Две печати. Третья следом.
«Верным — честь. Предавшим — кара».
Вороной. Весы. Повязка.
Хиникс хлеба за динарий.

Снял четвёртую. Смотри же!
Бледный конь. И смерть. И череп —
Знак единственной награды
Отступившему от правды.

Вот и пятая за нею.
Окровавлены одежды.
«Суд суровый нечестивцам,
Погубившим наших Братьев!»

Вот шестая. Солнце гаснет.
И луна кроваво рдеет.
«Коль настанет час — не дрогни,
Совершая правосудье!»

И последняя, седьмая.
Старцы-трубы. Старцы-ветры.
«Не рази мечом, покуда
Не избрали верных Судий».

Трубы, трубы возглашают.
Старцы-ветры дуют в трубы.
Дуют в трубы, совлекая
Облака, что трон скрывали.

Содрогнулись кру́гом старцы.
Звери крылья потеряли.
Семь светильников угасли.
Никого на троне этом.

«Сядь скорее!» — звери молвят.
«Сядь скорее!» — молят старцы.
Нет уж, други. Не за это
Окроплял я кровью тропы.

Пояс радуг вкруг престола.
Голос трубный, голос громный.
Семь светильников у трона.
Трон. И я один у трона.

Назад Предыдущие записи