Отпечатки лап в пространстве-времени

Из шумного мира я унесён

Ночной дремотой, чуткой, некрепкой,

В этот охотничий древний сон —

Дар моего легконогого предка.

 

Ветра пустыни не воют — поют,

Мерный гул песков разметают в клочья.

И раскинула руки над дюнами Нут,

Распласталась томной и тёмной ночью.

 

В пути; вдвоём сквозь тростник бредём.

Мне старика даже жаль отчасти,

Но время пришло: в мой сакральный дом

Вернуться пора — в город-храм Бубасти.

 

Здесь я аватар двух богинь, фетиш,

Плоть для в камне выточенного тела.

Ласка пусть не хуже изловит мышь,

Но стать ласка ласковой не сумела.

 

И я буду смотреть сны сквозь призмы веков,

Где всё ярче блики в глазах потомков.

Возвращаясь домой, не втянув коготков,

Из-под каменных плит, костяных обломков.

 

Память скрыта полосками мягкого льна,

Исчезает, бледнея, старик безбровый…

…А луна — всё та же сырная голова

Из молока Небесной Коровы.

Когда приходят воспоминания

Фрагменты забыли: их суть — превращение в давность.

Боятся стареть и потухнуть, оставив зачёркнутый блик.

Бегут и кричат не бросать, принимая как данность,

И я уступаю, вернув очертания тем, кто безлик.

 

Пройду по дорогам, встречая забытые лица:

Вчерашние образы явит сегодня о прошлом альбом.

С одними захочется выбросить всё, заблудиться,

Другие распорют по швам, заведя диалог о больном.

 

Запомнила больше имён уходящую поступь,

Какой рисовали — без сходства по стилю и краске чернил.

Исчезли из жизни со встречей спокойно и просто,

Но были, кто память со мной, не стыдясь, расколол, исчернил.

 

Повтор невозможен, но всем отыскала «спасибо»:

Кто рядом, кто стёрт, кто оставил наполненный горечью ком.

Осмыслив, приняв, поняла, как спасали ушибы,

Но их не лечили бы люди, смотря на других не мельком.

Эхо прошлого

Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. [Еккл.1:4].

Камень источенный, стёртый гранит:

Города вечно-забытого, спящего

Город гудящий под гранями плит

Прячет обломки немые, молчащие.

Ластик невидимый стёр имена.

Где направление странного вектора?

Нас не прочтут по слогам в письменах,

Скроют следы времена-архитекторы.

Шаг — под ногами моими моря

Мёртвые скрыты асфальтом графитовым.

Слышишь, гармония мраморная:

Голос столетий за шумом резиновым?

Лица иные ведут диалог

В этом же месте с другой декорацией.

Дом без людей стал угрюм, одинок,

Прежде искрящийся песнями, танцами.

Знают проспекты улыбки, черты,

Все поцелуи проснувшейся нежности,

Смерти ладони насколько черны,

Сколько хранится на свете нелепостей.

Сфинксы злорадны, отдали ветрам

Тайны беречь неизменно и преданно.

Ветер не скажет — прижмётся к плечам,

Вот и стоишь, поражённый неведомым.

Если окажешься в яростном шторме…

Если окажешься в яростном шторме,

Пусть что-то напомнит, расскажет о «где-то».

Рядом всегда, но невидим, бесформен

Реальности отзвук, наполненной светом.

Стали известными древние тайны.

Слова превращаются в нити жемчужин.

Здесь наши встречи бесследны, случайны,

Но там ты безвременно, искренне нужен.

В этом похожем, другом всё же, месте

Иные условия, время, детали.

Где-то на свете мы близко и вместе,

Но это по кругу сто раз забывали.

Сколько иллюзий рассыпано в небе?

По миру блуждаем в пути бесконечном.

Память возьми об отрезке, где не был,

Но мы проходили до самой конечной.

Вспомнятся солнечных дней переливы.

Расскажешь — отвечу, не веря в них, смехом.

Снова пройдём к уже виденным ивам,

И время другое откликнется эхом.

Вечер

Небо завёрнуто синей вуалью.

Вечер целует прохладой ладони.

Движется тень над земной магистралью:

Шар ускользает. Неясное гонит

Мчаться за ней и уехать куда-то

Дальше черты проходимой, возможной.

Вычеркнув числа, претензии к датам,

Стать невесомой, почувствовать кожей

Силу внутри и отсутствие граней

Между землёю на сумрачной глади,

Между собою сегодняшней, ранней.

Детство коснётся и робко погладит

Волосы. Скажет: «Пошли, обратимо

Всё колдовство, чем с тобою мы стали.

Долго бродили, скитались по мнимой.

Хватит, откроются новые дали».

Но недвижимо стоишь, наблюдая

Многоэтажки, весь город на склоне.

Мир, развлекаясь, на блюде из мая

Краски мешает на сером балконе.

Чёрные всплески легли на полотна:

Люди назвали творение «ночью».

Ночь дотянулась до пола, и в окна

Скоро заглянет, и вечер закончит.

«Завтра» придёт с неизменного края.

Всё волшебство упакуется в ящик.

Вечер волшебный, продлись, я желаю

Дольше сегодня побыть настоящей.

Вид на жительство

Как будто опали снежинки тяжелым свинцом.

Как будто попали по пальцам, сломав и лишив.

Не глядя разбитой вчера амальгаме в лицо,

Я делаю вид, будто жив.

 

Крещенный под Аугсборгом, где-то гудит самолет,

Секунды меняют абстрактное «где-то» на «тут»

Я делаю вид, что люблю вместо чая лед,

А город твердит, что его никогда не сдадут.

 

Из масляных красок съедобней всего лазурь,

Но прусского много, а синего больше нет.

Я делаю вид, будто сна ни в одном глазу,

Как будто спасает от холода мой жилет.

 

Обои закончились, дверь нараспашку, мрак.

Не врет календарь. Сегодня – цвета шунгит.

Наощупь от серого к черному, дальше никак.

Святого и жалости нет – я делаю вид.

 

Эскизы, альбомы, бумага и черная тушь –

Всего за минуту годы развеются в гарь.

Расчерчены окна следами витражных стуж,

И требует жертв от искусства блокадный январь.

 

Буржуйка сжирает прозрачный закат, акварель,

Стакан и обломки сиреневого куста.

Прости меня, девочка в платье цвета апрель,

За то, что сгораешь, срываясь с льняного холста.

 

На улицах взрывы, а в Урицке – дас ист гут.

Холсты умирают без звука, горят, не треща.

Прости меня, девочка, взрослые часто лгут,

Ведь я одуванчик когда-то тебе обещал.

 

Но рваные раны наносят на спины крыш,

И помощи нет опаленным пальцам в снегу.

Наивная девочка, ты-то меня простишь,

Но я отогреться потом никогда не смогу.

 

…Я делаю вид. Над замерзшей Невой – облака.

Бредущие люди, кажется, дочь и мать.

Я делаю вид на несломленный город, пока

Замерзшие кисти способны кисть удержать.

 

Я делаю вид, добавляю лазурь вдалеке,

Пока есть цвета. Если сможешь, прости меня,

Счастливая девочка с солнцем на стебельке,

Ведь я мог бы раньше достать тебя из огня.

Старомосковская

Монохромные дети на санках каталис,

Пер’вый снег застывал в некрещеный январь.

Ингибируйте мой гомогенный катализ,

Мой распад из творения в тварь.

 

Монохромною булошной пахнет за стенкой,

И потоками патока с плюшек течет.

Пририсуйте окно, отоприте застенки,

Я уже не нечет и не чет.

 

Словно камни и соль прокаженным по коже,

По Москве монохромные хлещут дож’ж’и.

Абырвалги скрипят на промокших прохожих,

Приглашая на борщ и на щи.

 

Существуют бесцельно пустые тростинки.

Вхолостую круги нарезают часы.

Я хронический стресс заедаю пластинкой,

Не вставая потом на весы.

 

Нет инструкций ТБ и т.д., даже ес’ли

Одолжить и занять RGB под процент.

Монохромное небо не ведает, есть ли

У бараков кирпичный акцент.

 

И пока серо-серые сумерки дышут,

Расплываяс по грязной оградке пруда,

Я стою босиком на поехавшей крыше,

Понаехавшая не туда.

Суслик

Когда пустота, будто в высохшем русле,

И трудно дышать, будто в воздухе смог,

Представь, что в степи дремлет маленький суслик,

Свернувшись в пушистый и теплый комок.

 

А где-то над сусликом плещутся маки,

Коробочки зерен и шелест семян.

И снятся ему золотистые злаки

И солнечный воин, и отблеск стремян.

 

И травы покрыты хрустящею коркой,

Которая сладко трещит на зубах.

Темно и уютно у суслика в норке,

И сам он степными лугами пропах.

 

Спит суслик. Он дергает левою лапой

И острую мордочку прячет под хвост.

А ветер разносит чарующий запах

Тревоги, полыни и конских волос.

 

И если весь мир, угловатый и жесткий,

Несется с обрыва, круша и дробя,

Пусть маленький суслик с пушистою шерсткой

Увидит прекрасные сны за тебя.

Etc

У книжных детей было много больших забот,

Добро, справедливость и храбрость, эт сетера.

Все это – пока апельсин не утратил завод

И звезды вину берут на себя до утра.

 

Бумажные дети освоили устный счет:

Четыреста сорок, четыреста сорок два.

Отращивать сломанный хрящик их не влечет,

Пусть лужи себе под размер подбирает плотва.

 

Дома осыпают чешуйками этажи,

В глубинах мерцает люминесцентный планктон.

Серебряный век, переплавленный на ножи,

Лежит под подушкой, завёрнутый в плотный картон.

 

Покуда монетка решает, кто победит,

Бумажные дети не спят и не верят окну.

А Маугли на ветке в каменных джунглях сидит

И воет на синтетическую луну.

 

Четыреста сорок, четыреста сорок шесть.

Все жалобы крыши – на совести потолка.

Нельзя ни понять, ни сравнить убогую жесть

С блестящей жестокостью жала в стальных руках.

 

Зачем, если в планах десяток хороших дел,

Побед, эполет и полетов ветрам назло?

Бумажные дети считают в уме предел:

Четыреста сорок девять – плохое число.

 

От списка судов до Ахилла, от «альфы» до «хи»,

От Лимба и до зеленеющей финифти трав.

И дети с бумажными крыльями пишут стихи,

От собственных перьев большую часть отодрав.

 

Но жизнь не швыряет перчатки, а метит под дых,

Поправки внося в голубой выпускной альбом.

Порою приходится любых менять на любых,

Тестировать стены на стойкость собственным лбом.

 

В условиях рынка надо стоять на земле,

Когтями фундамента впиться в сухую треть.

Финансовый план создавая на восемь лет,

Всем надо крутиться и надо считать уметь.

 

Феномен слона в удаве необъясним.

Его в формалин или в топку, взрослеть пора.

Уходит детство в зольный остаток, а с ним –

Добро, справедливость и храбрость, эт сетера.

 

Фонарик угаснет на желтых сухих листах,

Бесшумно скользящих в ромашковый мягкий сатин.

А книжные дети заснут на четырехстах,

Не в силах прибавить еще пятьдесят один.

Счастливая

Она разрешила себе: дыши,

Теперь ни к чему беречь кислород.

Она разрешила и «жы», и «шы»,

Держа на кончиках пальцев восход.

 

Она разрешила глаголы с не,

Накинув на киноварь киноварь,

Пока не заплакал чернилами снег,

Пока на дворе был седой январь.

 

Она разрешила пломбир зимой

И танцы в бледной дымке ветвей.

Скроить волшебное платье самой:

Осталась неделя, быть может, две.

 

Она разрешила и пить, и петь:

Причина и следствие, А и Я.

С разбега запрыгнуть на скучную треть,

Слегка растянув земные края.

 

Аляска где-то над головой,

В ногах развалился Советский Союз.

Она решила остаться собой

И вместо крестика ставить плюс.

 

Успеет потрескаться тонкий лед,

Но вряд ли под зонтик спрячется сныть.

Она разрешила корицу и мед,

Ведь следующей осени может не быть.

 

Статистика жить не дает до ста,

Но кто запрещает прожить на сто?

Усталой стали моста достать:

Металл – такой же осенний листок.

 

Не доверяя случайным свечам,

Голодный камин доедает тетрадь:

Никто не узнает, как по ночам

Она заставляла себя дышать.

Дракон

Рождённый при взрыве погасшей звезды,

последней энергией мёртвого тела,

скользящий вдоль мрака пленяющих дыр,

зовущих к себе так, что сердце робело,

узревший в далёких пучинах вселенной

те тайны, что жаждет учёный украсть,

я рос, проклиная тот космос безмерный,

где падал и падал в надежде упасть.

 

Спустя миллионы (по меркам людским),

уставшее в длительном, нудном пути,

ударилось тело о третью, засим

волна разошлась по планете, уйти

никто, к сожаленью, не смог — всё мертво.

Так радость мою приземленья сюда

лишь труп динозавра (урод-существо)

делил, догнивая. Менялась среда.

 

Бродил, пожираемый голодом, я,

пока не нашёл на планете существ,

что предки коров, и собак, и курья,

чем жажду свою утолил, что съест,

давясь, так давно голодающий зверь.

И, силы набрав в величавые крылья,

взлетел, разрывая потоки аер —

всё падало ниц предо мной от бессилья.

 

Боялся меня прародитель людей,

охотился даже — отважных сжигал.

Он в страхе бежал, забывая детей,

когда я с пугающим воем летал,

но помнится племя одно — Атлантида!

Умны не по возрасту Терры, скупы

в полученных знаньях. Отправил к Аиду!

За наглость! Пытались поймать! Вот ослы!

 

Я видел рождение древнего Рима,

буддизма зачаток и саван Сократа,

нагорные звуки Исусова гимна,

последние дни под вулкана раскаты,

падение Ромула, Западной крах,

орудие в камне, что вынул король,

на земли славян как позвали варяг,

царей, что умножила жизнь лишь на ноль.

 

Я был для вас демоном, богом и знаком

скорейшей кончины, разрухи кровавой.

Я был для вас вестником только лишь мрака,

но люд убивал в наказанье, вдобавок,

те сами меня вынуждали их сжечь,

ведь силами общими брали, но нет,

слабы, не смогли так коснуться и плеч,

пока та звезда, чьё наличие — бред.

 

И, встретив меня над Нихон, унесла

вглубь бездны, под толщу воды океана,

вглубь разума, в царство Морфея и сна.

В падение звёзд Нагасаки был втянут.

Очнувшись, взлетел. В голове лишь одно —

та мысль поглощает мой мозг, я постиг,

зачем был рождён, для чего занесло

на третью, кто я, и что значит мой лик.

 

Я в женских рыданьях по пеплу мужей!

Я в стонах разодранных в клочья врагов!

Я страх, что пугает рассудок людей!

Я мудрость! Я сила! Посланник богов!

Вселенной отлита с рожденья броня,

что крепче земли, а здесь в пасти сгореть,

а в крыльях потоки ветров. Я судья.

Я вынес вердикт. Я Дракон, и я Смерть.

Письмо. К юбилею А. С. Пушкина

«Предвижу всё…» пустынный взгляд,

дробящий вскользь предел стены,

как мысль презреньем уязвят

слова и помыслы… черны?

Пожалуй, только от чернил!

 

В толпе глухих, незрячих,

бездумно-вольных я бродил,

когда был искрой озадачен.

 

Безумный разум ей не верил,

считал тот «розовый пустяк» —

обременитель вольным перьям,

не стоящий затрат… дурак

цветок невинности спалил

с циничной миной на лице.

На дно отныне тянет ил

в обилье едких мух цеце.

 

Спасение в твоей улыбке,

рождающей в туманный день

рассветные лучи и зыбкий,

почти незримый, словно тень

в подлунный хронос, поцелуй.

 

Спасение в одной руке

скользящей вдоль щеки… гарцуй

отчаянье, в твоей реке

настало время мне топиться,

лишённым нежных благ земных,

там будет время мне темницей.

 

«Всё решено…» последний штрих

остался на холсте, судьбой

окрашен в тусклые тона.

Картина серости полна,

но я навеки буду Твой!

Ворон

я отброшен на шаг обратно, выбирая вперёд идти. мне — зародышу аргонавта — посылается шторм, но штиль избегает меня так ловко, что не верю глазам своим. он поглядывает с издёвкой,

я подглядывал бы за ним, но назначено не руно мне и не царствие чёрт-те где — лишь баркасом разбиться в море на Харибдовой стороне. размотает меня подобно светлым жизням, пропавшим там, где не встретит любой бездомный в небо поднятого перста.

 

надо мной не стервятник кружит, не орёл, и не смерти лик — сыпят вороны крупной стружкой мне в ладони и грай, и крик. умываюсь. смеётся птица и мазутным своим крылом — по глазам мне, как будто кистью — и опять всё черным-черно.

 

ни за что не очистить глаз мне. ни за что не найти пути, где заклёванный /пусть и насмерть/ упаду, но начну ползти. я пытался смотреть иначе, не пуская весь мир в утиль, но как жизни своей палач, я не рублю её на пунктир. не рублю чёрно-белых полос из жирнеющей мрачной мглы. я бы выслушал внутренний голос, только все голоса немы.

 

мне уставшую печень ворон разорвёт как победный стяг.

так всё было.

и будет снова.

даже тысячу лет спустя.

Выжить во время зимы

Ветер надрывно считает кости,

Чует мандраж

И берёт на зуб.

Солнце за жидкой стеной из сосен

Скрылось, но светит:

«Спасу, спасу!».

Тянутся нити, и вьются волны,

Чутким лассо пробивают брешь.

Так разгорается звёздным соло

Вектор озябших вконец надежд.

Нити подвешены вдоль дороги,

Реют над домом,

Горят в окне.

Даже прохожий — и тот в восторге —

Вдруг забывает порядок дней.

Вспыхнувший вечер искрится.

Тает

Снег под ногами

И снег внутри.

Десять мифических Солнц Китая —

Битые фонари.

Реки весны соберутся в стаю,

Вырвав из ветра колючих лап.

Я за мгновение перелистаю

Майские дни твоего тепла.

Не надышаться в который раз мне

Книгой из милых двухсот страниц.

Мысли о прошлом — всегда заразны,

Мысли о будущем — вечный риск.

Только по-прежнему скачет лучик,

Щёлкая строчек моих курсив.

В небе бесцельно танцуют тучи,

Чёрные гривы ко мне спустив.

По освещённым тобой дорогам

Я покидаю объятья тьмы.

Нам остаётся совсем немного.

Выжить во время зимы.

Эскизами

Если общаться письмами,

Значит, общаться искренне,

Значит, разлив по буковке,

Пить неземную суть.

Значит, дарить эмоцию

Всю. Бесконечно острую.

Словно в кромешном сумраке

Живо зажечь свечу.

Я опишу эскизами

То, что во мне записано.

То, что не знает выхода

И бесконечно ждёт.

И как всегда попробую

Выйти из зяблой проруби.

Станут метели тихими.

Громким же станет

Всё.

Мне приснилась зима

Мне приснилась зима.

И она набирает силу.

Ожидая в высокой башне, потирает морозный трон.

В окружении грозных стражей, где давно заведён будильник,

Нервно стуча зажигалкой,

Думает о своём.

Мне приснилась зима,

Впопыхах собиравшая вещи,

Чья чувствительность вновь застряла между осенью и весной.

Начиная свой путь сначала, я по-прежнему ей отмечен.

Я бросаюсь от нашей встречи,

А она, как всегда, — за мной.

Мне приснилась зима.

Я отчётливо помню саван,

Ослепительно белой смертью простиравшийся вдоль холмов.

Осторожно попавшись в сети,

Я полюблю тебя заново,

Бесповоротно веруя

В чистое волшебство.

Четыре метра

кружит голову воскресенье. каждый раз, как в последний путь. я на острове невезений, но когда-нибудь да проснусь. если выживу, то оставлю пачек пять никаких стихов. с незаточенной дикой саблей выживается нелегко.

если к старости не повешусь и не сгину в глухих тенях, я вам всё расскажу про нежность, лишь бы выслушал кто меня. лишь бы мой не отнялся голос, а надежда — не гиблый сюр.

я отхаркиваю влюблённость. и отхаркивать буду всю.

не поймите меня превратно, поколение скорых клятв. я из пепла рождаюсь в марте — без весны мне никак нельзя.

пару лёгких, как два Грааля, я наполню совсем другим. тем, что вышло за грань реалий и навряд ли вернётся к ним. тем, что выжжено, словно поле, и обронено, будто миг.

кто впускает любовь в ладони, непременно сжимает их.

рефлекторно. железной хваткой до последнего давит пульс, превращая в ничто заплатки. за укусом — ещё укус. и с надменной своей высотки рассмеётся тоскливо так.

но кто зеленью чистой соткан, не танцует из уст в уста, а вальсирует в рамках пары, не забыв ни одной из нот. лишь надежда совсем пропала — мир подавится новизной.

я хочу, чтоб лоза сквозь ниши прорастала в глубины стен. только вряд ли меня услышат с ветром делящие постель.

сутки вьются по шее лентой, отдавая приказ простой — закопать на четыре метра всё, что я называл весной.

Случай

время — лезвие,

случай — палица,

что-то быстрое

и неверное.

что теперь от тебя останется,

— а останется ли? —

наверное.

что сыграет тебе привязанность,

танго, вальс, сонатину, реквием?

слишком сложно вот так рассказывать

в странной, тихой, дурной истерике.

случай — точка без продолжения.

эпилог со своим эпиграфом.

с ним играешь на поражение.

вспомни, ты ведь уже проигрывал.

вспомни, ты ведь уже наученный

переломами и подножками.

и шаблоны в себя закручивал,

чтоб не шли к тебе,

чтоб не множились.

но шаблоны внутри теряются,

перекраиваются в отличия.

банты, ленты, да даже стразы и

кружева ты к себе привинчивал,

бесполезно.

врастают намертво

и меняются на ребячество.

это сродни зеркальной камере

с отраженьем переиначенным.

и сейчас ты опять рассыпанный,

а обратно собрать — состаришься.

ты попался, игра проиграна,

это глупость, а не бесстрашие.

инструмент под худыми пальцами

заикнётся сухим арпеджио.

что теперь от тебя останется?

кучка пуговиц

и доверчивость.

Анечка

пастой чёрной ладони пачкает

ручки худенький силуэт.

перекрёстной шагает Анечка,

спотыкается на тире.

за подол подбирает платьице,

перешагивая предлог.

о слова так легко пораниться,

не подстроившись под поток,

не успев предсказать нашествие

и поставив себя на кон,

если нет человека, ме́ста нет,

где ты сам испокон веков,

где ты сам.

где корпеть над масками —

бесполезная трата сна.

где сегодня грохочет адское,

не по мере твоим словам.

пишет Анечка, расступаются

перед ней деревца чернил.

есть попутчик, и есть та станция,

кто б автобус ей починил.

пассажирам бы только встретиться,

накачать колесо и «сплин».

нам сказали соседи — лестница

упиралась макушкой в синь.

нам сказали соседи — тише, а,

не играйте до девяти.

солнце тюль на окошке вышило,

нам пора,

но куда идти?

перелётная мысль-кочевница —

с головы на ближайший лист.

их таких здесь не все поместятся,

но поместятся, что сбылись.

по бумаге слова вытачивать —

вроде слышно, да все не так.

на развилке однажды Анечка

разобьётся о букву «я».

Грозы не будет

Грозы не будет, можно вздохнуть спокойно.

Можно выйти гулять без зонта и плаща под мышкой,

Не бояться, что в мокрой майке выглядишь непристойно,

И сидеть допоздна в летнем парке, уткнувшись в книжку.

 

Грозы не будет, можно не прятаться дома.

Не бежать впопыхах запирать отварившихся окон.

Можно сесть и курить, свесив ноги в окне проёма,

Убирая в пучок непослушный, упрямый локон.

 

Грозы не будет. Воздух удушливо-спёртый

Электричеством пронизан. Вдох — как два пальца в розетку.

Кто бы пошёл, да поджёг этот шнур бикфордов,

Или бы просто мне дал аспирина таблетку.

 

Грозы не будет, дождь не прольётся на землю.

Сорок дней засухи — как бы замена потопу.

Как по статистике, так всё не плохо, приемлемо.

Только с собой золотой — для оплаты Харону.

Назад Предыдущие записи Вперёд Следующие записи