Чёрный Лорд и Серебряная Леди

Белую, тонкого шёлка рубашку рвали нетрезвые,
В проклятом Найтлунде, в чернильной земле,
Кожу лебяжию, груди чуть-спелые,
Тискали весело, Мяли бестрепетно мне.

Тёмная ночка, звёзды чудесные
На небе ярко горят,
Ветер, с Саламнии пустошей прибывший,
В кроны несёт листопад.

Ах, если б оружие, ножик мне маленький,
Кто-то осмелился дать,
Дочь я Саламнии гордого рыцаря
Сумела б бесчестья бежать.

Я б умерла, не войдя в поругание,
Девой невинной в лесу,
С честью на храбрость пройдя испытание,
Оставив на память одну лишь слезу.

Ветер мне свищет песнь о предательстве,
Пальцем незримым гладя мой лик,
Пламя трепещет, трещит о предании,
Как будто бы бает живой человек.

Стою обнажённой я пред бродягами,
Но признаков страха нет у меня,
Хоть тьма вся примчится сюда буераками,
И ей не позволю смутить я себя.

Нет чести мне в жизни, покоя в посмертье,
Так пусть падёт месть на лютых врагов,
Сот, чёрной крепостью долго владеющий,
Убей этих жалких, как крысы, глупцов.

Ты рыцарь Саламнии, в чести воспитанный,
Хоть отвернулся от просьбы богов,
Владыка могучий, с тенями повенчанный,
Не дай умереть мне от мерзких клинков.

С тобой обручиться в уплату согласная,
Неси за собою меня в Даргаард,
Пусть люди шипят, что лицо безобразное,
В тебе чести больше чем все говорят.

Вдруг призрачный хохот на небе безоблачном
И звёзды все скрылись на сумрачный миг,
Разбойники с криком в кустах все попрятались,
А он по лучам до земли нисходил.

Латы обуглены в страшном пожарище,
Очи, как пламя, мне в душу глядят,
Голос его обнимал, как пристанище,
В смертный покров подлецов укрывал.

Пел нам литанию Найтлунд безжизненну,
Он словно призрак невдалеке,
Я подходила, узревшая истину,
В уплату сама, прижимаясь к руке.

Холод все члены объял неподвижностью,
Купол небес совершил оборот,
Лорд, будто с тихою, странною нежностью,
Деву на руки бесшумно берёт.

Он в губы целует, и грудь отверзается,
Звездой отлетает от тела душа,
Мается вспышкой, вновь в деву вселяется
И с Сотом летит в Даргаард навсегда.

А там, во дворе, уж её дожидается
Лошадь, как ветер, силы полна,
Она серебром Салинари является,
Дева вздыхает, её увидав.

И боль по ночам на двоих разделяется
У рыцаря с леди, что с ним проклята,
Но горе не в тягость и радость прибавится
Для лорда и леди, что вместе в веках.

Зверь и блудница

Её багряницей плечи обтянуты,
Вся она сильная, вся она гордая,
Её жемчугами руки украшены,
Грация мягкая, сила огромная.

Всё всколыхается и заворошится,
Очи огнём из ада горят,
Многое видится, многое чудится,
Многое знает, что не говорят

Не люди, не звери, не кто-то видимый,
Ей тени незримые что-то шепнут,
Когда из-за страха ни кем не обидима
Походкой царицы к собору идёт.

Все растерялися и убоялися,
Духов узрев за спиной хоровод,
И поклонилися ей, и поклялися,
Увидев, венец кто с престола даёт.

Весь золотой, с дубовыми листьями,
С камнем, как око, бывшем на вид,
Сияньем своим он многие бедствия
Зревшим его принести уж грозит.

Его не мужчина давал ей с признанием
Их полноправных на царствие прав,
Но и не женщина с злобным сверканием
От знания, что власть отнимают, в глазах.

Его ей давал, пришед из пророчества
Зверь, в Богослова бывший труде,
Тот, чьего царствия многим захочется,
Тот, кто прибудет царём на земле.

Она подходила, с улыбкой брала,
На голову горду себе возлагала,
В ответ тёмну косу свою расплела
И ленту ему вкруг запястья обвила.

Шепнёт: «Се мой алый тебе оберег,
Пусть он оградит от бед и несчастий,
А коли убьют, пусть он отомстит,
А ты вновь воскреснешь живой и прекрасный».

Встал он с ней рядом, и свечи горят,
Вдруг задымили и разом угасли,
Зверь и блудница в храме стоят,
Царь и царица везде полновластны.

Радуйтесь, люди, ликуйте и вы,
Пламя пусть будет и в ваших сердцах,
Мир упадёт в бездну крови и тьмы
И возродится в наших руках.

Дым Забыть-реки

В зыбком дыме Забыть-реки,
Словно души, шуршат камыши,
И затоны её глубоки
С испареньем сребристым беды.

Поднимается хмарь от воды,
Заплетаются путники в сеть,
Не ступай, не иди до судьбы,
Ведь судьба здесь тебе умереть.

Ходит дева, роняя слёзы
В безграничную ширь бытия,
Расплетаются шёлковы косы,
И сверкают в руках лезвия.

Льётся кровь в вековечную стужу,
И душа улетает за грань,
И тебе здесь никто уж не нужен,
Только шёпот её: «Засыпай.

Засыпай, забывай всё, что было,
Растворяйся в журчании вод,
Будь напоен безмерностью мира,
А Морёна в срок к жизни вернёт».

Гамалиэль

Кеннету Гранту посвящается

Бьёшься, к Богу просишься, крича,
Мир упал в объятья черноты,
Стала кровь важнее чем душа,
Распускаются греховные цветы.

К счастью и блаженству захотела,
К ангелам господним под крыло,
Но блудодеяньем дышит тело,
И пронзают суть твою клифот.

Забурлит кровавое безумье,
Открывая очи мертвеца,
Соки, что сливаются в утробе,
Пусть отмоют грязь тебе с лица.

Кожу сотворив, как белый мрамор,
Очи, словно чёрный адамант,
Пей из чаши, не стесняясь правил,
Ведь её подносит наша мать.

Детям ночи, тёмным по рожденью,
Догмы и запреты не к чему,
Кровь стекает силы проявленьем,
-Выпей же со мной,- тебя прошу.

Принимай нектар теней и зла,
Не смущайся ласк моих запретных,
Пусть при смерти света естества
Ты найдёшь в ночи свой путь заветный.

Груди нашей матери целуй,
Грейся у открытого огня,
Сердцем дух её в себе открой
И познай, где благо для тебя.

Стань во храме страсти дикой жрицей,
Тело в дар, а души забирай,
В мире чуждом детушкам родиться,
Ты их молоком своим питай.

Пред людьми явишься королевой,
А пред Лилит дочерью родной,
Так наполнись ситра ахра силой,
Чтоб не знать тебе судьбы иной.

На заре ты её не буди…

На заре ты её не буди,
На заре она сладко так спит,
У неё поцелуй на груди
И огнём пышет кожа ланит.

И подушка её горяча,
И рассыпались волосы вихрем,
И пылает она, как свеча,
Что колышима яростным ветром.

Как тревожно почует она,
Что за тени несутся во мгле,
Как дрожит, поднимаясь, рука,
Что за зверь в глаз её глубине?

Её демон ласкал на ущербе
Восходящей Богровой луны,
Целовал её белые перси,
Будто уголь горячий в печи.

Прижимая к могучей груди,
Уносил на полночных крылах,
Чтоб ласкаться у края земли
И в далёких, запретных мирах.

Звёздам, тусклым осколкам света,
Не пронзить их волшебный мрак,
Был он с нею, поверь, до рассвета,
Растворялись в миров зеркалах.

На заре ты её не буди,
Он её от тебя защитит,
Слышишь яростный рык, отойди,
Не смотри на пожары ланит.

Не смотри на младую ты грудь,
Отпусти навсегда ты плутовку,
Жизнь отдашь и не сможешь вернуть
За прекрасную эту чертовку.

Не твои её омуты глаз,
Что дыханьем и шёпотом полны,
Чуждый голоса тихий сказ
И волос тёмно-русые волны.

Не буди на заре, дай поспать,
Пока демон мурлычет на ухо,
И не надо так тяжко вздыхать,
Что не третий в союзе глубоком.

Ты не сможешь любви их понять,
Ну а им не прожить друг без друга,
Отпусти, обретёшь благодать,
Но не в яростном шёпоте лунном.

Пляска с духами

В луче пылинки кружатся тихо,
Ладони я протяну к окну,
Медвяный сок, проливаясь лихом,
Затронет сердце слезой моё.

Дрожу от страсти, дрожу от неги
В касаньях рук, что всегда легки,
Мурлычу, щуря довольно веки,
Мы в целом доме сейчас одни.

А за спиной моей чёрный вихрь,
Страданья жертв, всех сама убила,
Их лица крутит холодный ветр,
И умножается духов сила.

С детства наставники и друзья,
Сколько я с ними прошла по жизни,
И почему б не сказать мне, да,
На тихую просьбу о новой жертве.

Сердце колотится, в теле пожар,
Урчу, предвкушая крови усладу,
И за окошко бросая взгляд,
Вижу я тень меж деревьев сада.

Зря ты, служанка, в день праздника здесь-
Из дома скользну я, подобно гадюке,
Из шёлка шнурком несложно душить,
Ну что ж, добивайте, милые духи.

Сердце колотится бедненькой быстро,
Но не куда уж не убежать,
-Девушка, страшно тебе? Очень сильно.
Можешь тогда, не стесняясь, кричать.

Тени бессмертные не испугаешь,
Но позабавишь, порадуешь всласть,
Ну а когда ты бороться устанешь,
Будет им час всей тобой пировать.

Плач, когда мёртвые мысли пронзают,
Зри, когда духи откроют свой вид,
С жизнью прощайся, душу уж манят,
В столб мой войти неприкаянных лиц.

Вскоре всё стихло, я у себя,
В спальне любимой сижу за романом,
И ввек ничего не узнает семья,
Вновь духи за плечи меня обнимают.

Приближая мира конец

Холодный ветер колотит в рёбра,
И разрывается в крике грудь,
Бежать, до зова ещё так долго,
Искать вновь силы в себе вздохнуть.

Стремясь по утлым концам трущобным,
Не видя света, не чуя тьмы,
Поддавшись мыслям своим безумным,
Оставив разум давно вдали.

Спешишь под землю, к телам спускаясь
Живых и мёртвых во мраке  крыс,
В смердящий лестниц и комнат хаос,
Всё дальше, дальше, всё вниз и вниз.

Пришла в пещеру, она большая,
Здесь пахнет влагою и костром,
На троне одетая в плащ фигура,
Быть может это крысиный король?

Чу, капюшон на плечи откинут
И вовсе на крысу он не похож,
Лик белый и очи во мгле мерцают
Черно-багровым адским огнём.

-Здравствуй вновь, Кейти, входи дорогая,-
Голос, как бархат, речи, как шёлк,
-Не бойся меня, забыла, родная,
Я же твой близкий, старинный друг.

Он манит рукою ближе идти
И тихо смеётся, сжимая запястье,
-Мне имя Царапола иль Старый Ник,
Но когти не будут чинить несчастья.

-Я, может, поглажу ими тебя,
Но это, поверь, бывает приятно,-
Кейти вздохнула, улыбку сдержав,
-Ты Сатана? ну, пожалуй, и ладно.

Ухмылка довольная, очи, как угли,
-Знала, меня ты к себе призовёшь,
Силой твоей не забрали трущобы,
Силой, что полна кипящая кровь.

Они обнимались, всё вихрем кружило,
Ведьма узрела, что нужно познать,
Она тьмы такой проводник в этом мире,
Которой он призван лишь помогать.

И обнажённая, с визгом, к Луне
Взлетала она, теперь без зазрения,
И на коленях у Сатаны
Творила от страсти неги виденья.

Пьянея от песен, сплетались всю ночь,
И, приближая мира конец,
Сближалась их сила, рождая одно,
Трещал от натуги небесный венец.

Рождественское чудо

Мягкий снег на еловых лапах,
Мэри с Джорджем идут по лесу,
Светел день и не место страху,
Брат с сестрою хотят на мессу.

Чтобы добрый и старый патер
Зажигал во церквушке свечи,
Чтобы хлеб и вино в потире,
И привычные слуху речи.

Чтоб беспечно котились звоны,
Чтобы ангелы с неба пели,
И Иисус народился снова
В беспрекрасном своём вертепе.

Но невидно дороги детям,
Закрутилась, зашлась позёмка,
Джордж бросает дрова в телеге,
Обнимая свою сестрёнку.

Укрывая шубейкой тощей,
Сам от холода весь дрожит,
Лес трясётся вокруг и стонет,
Громко воет: «Держись, держись!»

Испугавшись, бежали дети
От коварной лесной пурги,
Лишь под вечер утихнул ветер,
Стали слышны в снегу шаги.

Звёзды ярко мерцают в небе,
А тропинок уж нет, как нет,
Заплетаются быль и небыль
Среди диких лесных примет.

Детям жутко, темно и плохо,
Мэри к брату от страха льнёт,
Говорит: «Я надеюсь только,
Что к нам ангел с тобой придёт,

Мы, по правде, не делали зла,
Ну лишь раз убежали одни,
Да таскали без спросу масло,
Но ведь мы не так уж плохи?»

Брат её по головке гладит
И роняет пустые слёзы,
Тут, он знает, их Бог не видит,
Ведь за лесом лишь тролли смотрят.

Вот уже и один показался,
Только разве же это тролль?
Свет от лика его струится,
Крылья сложены за спиной.

-Ангел, ангел,- вскричала Мэри,
К незнакомцу несясь стремглав,
Джорджа хвост за спиной смутили
И огни у него в глазах.

Не успел он сестрёнку поймать,
На руках господина сидела,
И от счастья, как солнце, лучась,
Уж на брата надменно смотрела.

-Ангел, правда, ты нас спасёшь?
Отчего так черны твои крылья,
От чего ты с рогами над лбом,
И сияет твой лик светом лунным?

-Я не ангел,- смеялся гость
Смехом бархатным, мелодичным,
-Старый Ник, Люцифер, а для вас…
Называйте Аза-луцелем.

-Сатана,- Джордж заплакал громче,
-Ты нас съешь прямо в этом лесу?
Мэри фыркнула: «Плакса глупый,
Он до дому нас донесёт».

Господин рассмеялся громко:
«Я не ем таких тощих детей»,
Мэри жалобно смотрит в очи
-Не бросайте нас средь теней.

-Старый патер сказал, конечно,
Что вы враг всего рода людского,
Но вы можете ненадолго
Подобреть, ну хотя бы немножко?

Подхватил Люцифер Джорджа молча,
Укрыл крыльями ночи детей,
Повернувшись, исчез мгновенно
И у края деревни уж был.

И с дровами телега рядом,
С лошадёнкой замёрзшей их,
Оставляя сестрёнку с братом,
Люцифер, удаляясь, просил:

«Вы скажите своей родне,
С божьей помощью путь нашли,
Сохраните лишь в душ глубине
Моё имя- Аза-луцель».

Вся семья у крыльца их встречала,
Говорили не знамо что:
«Рождество, Иисус, божье чудо»-
И не слышал никто ничего.

И лишь старая Жаннет, чуя
Запах гари от брата с сестрой,
И не раз, и не два приглашала
Их в таинственный дом колдовской.

Там на травах поила чаем,
Из историй миры ткала,
Ворожила на стареньких картах
И узнала, что было тогда.

Годы шли, но не Джордж, не Мэри
Не встречали в церквях рождества,
Познавая лихие тропы,
Обретая пути колдовства.

Уходили они в леса
И, сплетаясь в порыве игры,
Пели гимны- Аза-луцель,
Будем чёрное пламя чтить.

Тёмное море

Рокочет сумрачно тёмное море,
И стаи мёртвых, летящих птиц,
Незримы скалы, завидна доля,
Так поборись же за свой венец.

Дыханье вод вековечной гнилью,
Чайку поймай и прижми к груди,
Почувствуй верно посмертье силу
И трепет крыльев её возьми.

Чёрная кровь омывает серой,
Не ужасайся, её беря,
Птица хохочет, кричит гиеной,
Держи, до хруста в руках зажав.

Отбрось её, умываясь кровью,
Плетя заклятья из страшных снов,
Раскрыв могилы чужою болью
И цепью крови своей оков.

И выйдут предки: их кости, тени-
Дай им коснуться себя рукой,
Разве не этого ты хотела,
Не обретёшь уж вовек покой.

Ты не умрёшь, от луны родившись,
Живя, меняя в веках тела,
В подземном море преобразившись,
Чрез крови память себя найдя.

Веретница и священник

Ходила ночами, рубила иконы,
Не для нее создавали законы,
Дочкой была и внучкой умелой,
Хитрою, смелой и самой любимой.

Бабка и мать у нее чернознатки,
Знанья отдали и взятки гладки,
Она ворожила, людей изводила,
Кроме родных лишь его любила.

Она рисовала черные лики,
И окаянной была навеки,
Она не просила на небе рая
И проклинала слово «святая».

Кланялась бесам, плясала с ними,
Чернила храмы, имела силы,
Любою дорожкой, будто волчица,
Гордо пройдет, она – веретница.

Он же был добр, старался не лгать,
Людям последнее мог отдавать,
Церковь считал он местом святым,
Ребенком в семье родился седьмым.

Красавцем он был, каких не видали,
Женой его стать все девицы мечтали,
Хихикали вместе, дружной гурьбою,
Как только он ближней пройдет стороною.

Порою на них он тоже глядел,
В жены достойную выбрать хотел,
Была чтобы мудрой и работящей
И чтоб христианкою настоящей.

Он знал поименно почти весь приход,
Не брезговал нищим подать у ворот,
Саном церковным он не гордился,
Один недостаток, пожалуй, имелся.

Он по-христиански любил прихожан,
Всегда ему времени было не жаль,
Но в детстве его колдунья одна
Мать извела, не подумав сперва.

Он вырос, учился и возмужал,
Матери помнить всегда обещал,
Кто и зачем ее убивал,
Колдующих он никогда не прощал.

*

Ведьма однажды в церковь вошла,
В иконы плевала и свечи не жгла,
Беса Абару просила сказать,
Кого на роль жертвы лучше избрать.

Сестра на полатях больная лежит,
Свет ей помочь ничем не спешит,
В церкви творится черный обряд:
«Абара, скажи, на кого переклад?

Был для тебя бы большой утехой,
Кто служит тебе здесь главной помехой?»
В сердце вонзилась калёна стрела,
Шепот в ушах: «Вот жертва твоя!»

Ведьма увидела в дальнем углу,
Стоит на коленях, склонивши главу,
Тот, кто недавно в церковь зашел,
Батюшка, службу который не вел.

Решил в выходной он в церковь зайти,
Святых попросить помогать на пути,
Чтоб богоматерь по жизни вела,
Чтоб бесов лукавых она изгнала.

Читает уж ведьма темный зачин,
И разболелась грудь без причин,
Он молится жарко и крестится часто,
Но  боль так слепа, велика и ужасна.

Скорее из храма домой он пошел,
И, встретив соседку, помощь нашел,
Медом лечить его начала,
На печку ему залезть помогла.

Ведьма, увидев такое дело,
Три раза направо плюнула смело
И в сторону дома скорее пошла,
Сестру уж в себе, на лавке нашла.

*

Три дня пролетело, священник все болен,
глава городской уже недоволен,
Чувствует сердцем – ведьмы заслуга,
Что смерть настигает давнего друга.

Только какой, какой же из них,
Он знает по городу пятеро их.
Одна – через кладбище порчу наводит,
Вторая – во храмах людей с ума сводит,
Третья – умеет зелье варить,
Что умереть, как только испить.
Четвертая – может душу достать,
Зеркало только в руки ей дать,
Пятую – можно и не считать,
Слишком юна, чтоб так колдовать.

Стал он выпытывать, кто что видал,
И наконец, всю правду узнал.
Ведьма была, веретница в соборе,
Где и случилось с батюшкой горе.

Людей он собрал с пары улиц умело,
Священнику в помощь, на благое дело,
И ночью толпой к колдунье пришли,
В дверь постучались, да так и снесли.

Ведьме вцепилась в волосы кошка,
Хозяйка вскочила раньше немножко,
Чем в дом ворвались ее с топорами,
С колами, вилами и цепами.

Увидев озлобленный, дикий взгляд,
Все мужики отступили назад,
И только церковник стоит недвижим,
Как в море скала: горделив и один.

«Что натворила ты, ведьма лихая,
Чертовка, охульница, дикая, злая,
Священника порчей чуть не убила,
Хворью великой почти изгубила.

Но я то нашел, все узнал о тебе,
Лучше б родиться в адовой тьме,
Не в городе б нашем тебе проживать
И порчей людей богомольных терзать.

Я бы за друга тебя дорогого
Забил бы, не слушая даже и слова,
Но не могу, ты одна только знаешь,
Какими словами хворь насылаешь,

И коли захочешь остаться жива,
Верни ты обратно все эти слова,
Батюшку вылечив, вдаль уходи,
И в город не смей никогда приходить».

Ведьма шипит, как дикая рысь,
Плюется, дерется, только держись,
Но слишком уж много было врагов,
Руки и ноги в клетке оков.

Вскрикнула тут на полатях сестра:
«Мало ей лет», — испугалась она,
Ведьму скрутили и вставили кляп,
И унесли, глаза завязав.

В доме священника староста ей:
«Сроку даю я тебе пять ночей,
Коль лучше не станет святому отцу,
Сотню плетей дам тебе по хребту».

Взъярилась злобою ведьма бессильной,
Глянув на старосту, стала красивой,
Волосы ровной волною легли,
Не клочьями стали, как реки они

За плечи и стан ее обвивают,
Глаза в полумраке мрачно мерцают,
И не бродяжка она в рваном платье,
Скользит смерть как будто иль темная матерь.

Кругом стоят во избе мужики,
А ведьма как тень из черной низги,
Глянет она как будто из ада,
Печаль, беда иль лихая награда

Для верных веретников в город пришла,
Кто бы вы думали? Ведьма. Она.
Бес ей помощник шепчет тихонько:
«Хозяюшка, сводишь с ума полегоньку

Всех, кто вокруг, ведь так и должно.
Ведьмица, как мне с тобой повезло!»
«А что мне священника лучше убить?» –
Ведьма спросила, бес ей в ответ.

Помощник сказал, что «Можно, пожалуй,
Будет в аду он бесовской забавой,
Но если по дружбе тебе говорить,
Я б посоветовал, жизнь сохранить.

На старосту всю мы болезнь переложим,
До дня, до шестого ее заворожим,
Чтобы не смела корчить его,
Ну а потом – нас тут не было».

Ведьма скорее к печи подошла,
Забралась и села, как не жива,
Читает заклятья, молитвы поет,
Одно ей покоя никак не дает.

«Что ж это бес его защищает,
Руками моими жизнь сохраняет,
Ни сколько лечит, сколько глядит,
Красив он, пожалуй, на внешний-то вид.

Русые кудри мягко блестят,
Щеки румянцем сильным горят,
И мечется он в глубоком бреду,
Снимать с него надо злую беду».

Читает уж пятый она наговор,
Глаза открывает священник больной,
Голосом слабым: «Спаси от беды,
Дева, красавица, дай мне воды».

Воду дала с костяным порошком,
Больной выпивает единым глотком,
Ведьма зло шепчет: «Хвороба, уйди
И на вражину ты перейди».

Не слышал священник, что шепчет она,
Думал, что молится тихо одна,
Пыльна и скромна, как будто бродяжка,
Но злоба во взгляде, совсем не монашка.

Чем-то она его счаровала,
Хочется верить, что злости тут мало,
И беспокойство одно за него,
Такого во взгляде совсем не было.

Стукнулось в сердце нежное чувство,
С ним не поборешься, нету искусства,
Под тьмы обаянья просто попасть,
В сердце томится юная страсть.

И цвета лазури очи закрылись,
В избе мужики совсем истомились,
Ведьма закончила чары шептать,
Сумела на старосту хворь отогнать.

И вдруг очень хитро она улыбнулась,
К больному как мать она наклонулась,
И сердце заныло в тихой тоске,
Губами прижалась к мягкой щеке.

Староста рявкнул, что стерва она,
Но уж девица ему не видна,
Ищи-свищи ее в ведьмином доме,
Где в комнате дальней она на запоре.

С бесом держала тайный совет,
Чтоб дал ей помощник нужный ответ,
Что делать с тоскою ей непростою,
Новой, ненужной, какой-то чудною.

Тот расфырчался: «С ума ты сведешь,
В церкви колдуешь, как будто поешь,
И на любого смогла б ворожить,
Врага, как прабабка, навеки изжить.

А что за беда? Все в толк не возьмешь,
Влюбилась девица, никак не поймешь?
-Что значит влюбилась,- она закричала,
-Я, да в попа, никогда не бывало.

Бес тут совсем закатился со смеху:
«Хозяйка, умру, не твори мне потеху,
Разве ты книг никаких не читала?
Любовь ведь не спросит, кто пара так пара.

Кого ей захочется, тех и сведет
На путь, на дорожку друг к другу ведет!»
-Но я не хочу, за него не пойду,
С дороги родимой своей не сойду.

-Но сделать отсушку всегда я могу,-
Ведьма вскричала в прыжке на бегу,
-Постой, не губи судьбину свою,
Я долго устраивал долю твою.

Стежки-дорожки ваши сводил,
В храм одновременно вас приводил,
Крепко должна ты его полюбить,
Чтоб и не бросить, и не забыть.

Но вместе вам быть помочь не смогу,
Все сделаешь верно на долгом веку.
-Вот кто виновен в печалях моих,
Любовью связал он вместе двоих.

Кабы мне знать, зачем это нужно,
Могли бы работать с тобою мы дружно.
Но быть по сему, любовь я свою,
Отсухою темной не изведу.

Слишком уж чашу испить интересно,
Влюбленность мне эта совсем неизвестна,
Я выпью до дна все горьки травы,
Познаю и радость, и красные раны.

Хочу, чтобы сердце забилось мое,
Узнать, почему все так жаждут ее.

*

Следующей ночью ведьма опять
К дому священника, хворь изгонять.

Хотя врачевать его и не надо,
Черным все в даль ушло перекладом,
Но хочется видеть скорее его,
Сердце пылает, любить не легко.

Все вздохи она вспоминает в ночи,
Касанья, что были так горячи,
В доме же староста с прежней толпою
Смотрит на ведьму с лютой враждою.

Та же скорее к печи подошла:
«В гости, пресвитор, лишь к Вам я пришла».
Он приподнялся, а взгляд ледяной,
Совсем тут не скажешь, добряк он большой.

Совсем еще слаб, но как будто бы волхв,
Усилием воли гроздья оков
Сейчас же он хочет навеки сорвать,
Свободным, как птица иль зверь убежать.

-Кто ты, я знаю, — он тихо сказал, —
Таких я, поверь, никогда не прощал,
Убита товаркой твоей моя мать,
Мне не к лицу с вами дружбы искать.

Сам на себя я сейчас удивлен,
Как же приятен образ мне твой,
А если присядешь и скажешь чего,
Забыть я готов, пожалуй, про все.

Сгорает в огне мое сердце, поверь,
Что делать с собою, не знаю теперь.
Веретница, погань, любить не умеешь
И тьмою своей, присутствием греешь.

Тут успокоился и попросил
Выйти стоявших рядом людей,
Ей же сказал, чтоб она сообщила,
Чем и зачем на него ворожила.

Девчонка смутилась, но только сперва,
Глаз не опустит такая, пока
Небо с землей не встретится вновь,
И не пойдет между ними любовь.

-Что ж, — говорит, — ничего не творила,
Волжбою своей тебя не губила,
Сам ты влюбился, я не виновна,
Люблю или нет, не скажу я подробно.

-Еще издеваешься!- как закричит.
Ведьмочка, хитро прищурясь, молчит.
-Я б не влюбился в такую, как ты,
Во тьме у которой все скрыты мечты.

Не только во тьме, но ещё и при вас,
Зачем же скрывать сверкание глаз?
-Ты забавляешься, мне не до смеха.
Ведьма вздохнула: «и мне не потеха,

Что так полюблю, никогда я не знала,
Женою Вам верной навеки б я стала,
Ну вижу совсем я тут не нужна
И предлагать не буду себя.

Я из достойного древнего рода,
В чем-то дворянская наша природа,
Вы же не знаю откуда взялись,
Любовью зачем-то моей нареклись.

Слово ему не сказать никакого,
Ей бы изведать чудо другого,
Из тьмы отворот на себя навести,
Чтоб не осталось ни тени, прости.

Чтоб сердце не маялось долгой печалью,
Застыла б далёкой и тёмною хмарью,
Но поздно сегодня уж наводить,
Надо до завтра ей погодить.

*

Зорька шумит церковным трезвоном,
Молится пригород яростным стоном,
Все шепчут, чекисты шныряют вокруг,
Так мало того, им вздумалось вдруг

В церковь ворваться и службу сорвать,
Пресвитора храма в темницу забрать,
Народ недоволен, какой непорядок:
«Ужасных таких не потерпим накладок».

Пусть революции будут в столице,
Вести летают, как малые птицы,
А в городе нам такого не надо,
И под напором исчезнет преграда.

Что батюшку держит в старинной тюрьме,
Стражу отбросим, нас больше вдвойне,
Только не поняли люди одно,
Чекисты имеют каждый ружье.

Так пригрозят, ничего не ответишь,
А если что скажешь, то пулю приветишь,
Тех простаков была ведьма умней,
И понимала всю тяжесть цепей,

Что оплели святого отца,
Послать захотела милого гонца,
Застенчив он был, но пригожий собой,
Хоть парень женатый, но по уши мой.

Первый он был, на кого ворожила,
По-детски его она полюбила.
Потом разлюбила, а чар не сняло,
Долго за парнем ходила молва.

Ходит к веретницам ночью под окна,
Что ему надо? Они ведь не ровня.
Но свадьба с другою скоро случилась,
Привязанность детства немного забылась.

Чары изношены, душат слабее,
Не шепчет он тихо ведьмино имя,
Но коли попросит, всегда он поможет,
Ни в чем отказать подруге не может.

У дома его она уж присела,
Взглядом все острым вокруг осмотрела,
И у сарая его углядела,
По делу прийти, говорит, захотела.

Взглянул, глаза, как агаты, горят,
И воли ее подчиниться велят,
А он и не против, в доме и в жизни
Раб и слуга жене и Отчизне.

Хочет, не хочет, в деле поможет,
В ответ даже взгляда она не предложит.
-Так вот, – прошептала, – ты близок к тюрьме,
И знаю, что входишь вовнутрь вполне.

Тебе я даю во руки суму,
Ты батюшки в дар отнеси во тюрьму,
Пусть благу послужит моё подношение,
Будет лежать там ему извещение.

Ответ на него ты мне передай,
Не позабудь, все точно узнай.
Вдаль зашагал он по длинной дороге,
К тюрьме повели его быстрые ноги.

*

Снова фигура видна на дороге,
Обратно приводят усталые ноги,
Ведьмы глаза, как уголья горят,
-Мне ты ответь,– ему говорят.

Парень промолвил: «Он не согласен.»
Как же лик ведьмы тогда был ужасен,
Скрючились пальцы и вся побледнела,
Как будто бы рысь она зашипела.

-Он идиот, вражина и сволочь,
Буду с ним рядом в чёрную полночь,
В тюрьме ты останься сегодня, как хочешь,
Двери мне ночью ключами откроешь.

Парень в ответ лишь молча кивнул,
В домишко к жене скорей проскользнул,
Плюнула ведьма и к дому пошла,
Там заговорник чёрный нашла.

Да сумерек ждала, потом встрепенулась,
К ликам бесовым она повернулась,
Читает замолы, псалмы пропевает,
Церковные свечи низом сжигает.

И для Абары плюет на Николу,
Чтоб фарту он дал ей вольную волю.

*

Как звезды небесные уж загорелись,
И бесы подлунные все оживились,
Читает на тьму ведьма свой оберег,
Чтоб бес – помощник и имя рек
С братьями, сёстрами путь охранил,
Всех бы врагов со следа своротил.

Из дома пошла как чёрная кошка,
Смотреть бы ей только помягче немножко,
Крадётся как зверь и волосы – ночь,
Врагам уж никто не сможет помочь.

Входит веретница тихо в тюрьму,
Ищет во мраке дверку одну,
Парень к ней вышел, путь указал,
У ведьмы с души пуд тревоги упал.

Священника видит в рваной одежде,
Есть у неё место новой надежде,
-Зачем ты пришла?– он хмуро глядит,
Голову поднял и гордо сидит,

Как будто он князь во тереме древнем,
Не узник тюрьмы в часу предпоследнем.
-Тебя я, поверь, спасти захотела,
Отворожить ещё не успела.

Я слышала, ты со мной не пойдёшь
И умереть на заре предпочтёшь,
Очень ты хочешь этого сильно,
Сердце твое все просит надрывно,

Меня ты убей и душу пусти,
Счастья земного мне не найти,
Знаешь, в ответ, что тебе я скажу:
«В свет я небесный тебя не пущу».

Раз уж люблю, спасти обязуюсь,
Что ты мне скажешь, интересуюсь.
-Я не пойду, ты меня околдуешь,
В омуте тёмном меня зацелуешь,

И к сатане на поклон уведешь,
Кем там я буду, тогда не поймёшь.
-Очень ты нужен ему на поклон,-
Фыркает ведьму и смотрит в упор.

Он слова не скажет, лишь только молчит,
На ведьму с презрением тихим глядит:
«Ты не сумела, я не поддался,
Душой твоей чёрной не замарался».

-Очень ты нужен. И слёзы в глазах,
Бес утешает, оскал на устах.
-Из чести тебя из тюрьмы вывожу,
Навеки уйти потом попрошу.
Если увижу — убью, я клянусь,
Зачем ты явился — не разберусь.

Вдруг грохот, шаги раздались в коридоре,
Она не в лесу, не в широком во поле,
Не денешься тут от врага никуда,
Сердце забилось, явилась беда.

Ее не увидят, глаза отведет,
Знает, священник скоро умрет,
Батюшку ночью решили казнить,
Чтоб важных людей во граде не злить.

Тут двери открылись, она не видна,
Подходят к священнику стражника два,
Рядом тут больше нет никого,
Кладнем убить как было б легко.

Руки вдруг стали её тяжелы
И неподъемны, как валуны,
Шепчет ей бес: «Хозяйка, не злись,
За вашу любовь ты крепко держись.

Спасти вас могу, лишь надо одно,
В верности тьме поклясться должно
Священнику, что перед нами сидит,
И на тебя злобным волком глядит».

Ведьма хотела б громко смеяться,
Но стоило ей чекистов бояться,
Ответила бесу: «Смеешься ты что ль?
Скажи ещё будет навеки со мной».

Бес говорит: «Ты же ведь хочешь,
Всего с потрохами его заполучишь,
Куда же он денется с тьмою в душе,
Мне не поверить ты не спеши».

Во тьме же он жить один не привык,
К тебе прибежит и кинется в миг,
А если уже я сама не хочу,
Он ненависть будит во мне горячу.

Ну ты же спасти обещала его
Средство моё, поверь, ничего,
Потом на погибель, захочешь – бросай,
В удел ему — ненависть, боль да печаль.

Ведьма вздохнула: «Прав ты во всём!»
Священника уж выводили вдвоём.
Ласкою быстрой за ними вдогонку,
Мчится, как ветер, подобно ребёнку.

Не замечает углов на пути,
Стены остались тюрьмы позади.
На двор они задний выводят Отца,
Отдан приказ стрелять до конца.

Ставят тут к стенке и целят ружье,
Вот настоящее место его.
Ведьма все силы свои напрягла,
И наставление беса смогла
В мысли его перед смертью ввести:
«Выбраться чтоб, должен в тьму ты пойти».

Глаза он расширил и «нет» прошептал,
Тут выстрел раздался и двор задрожал,
Клятва сама срывается с губ,
Бесовскою волей множество труб

Прорвалось, и все заливает водой,
Священник не знает, что делать с собой,
Ведьма за руку его ухватила,
Ко входу другому тюрьмы потащила,
Он, как шальной, и света не видит,
В таком состоянии всякий обидит.

Он потрясённый только молчит,
Уж за воротами ведьма кричит:
«Рубаху сними, завяжу я плечо,
Неужто от крови не горячо?»

Живого тепла на руке ты не чуешь,
Иль смертью святого гордо почуешь?
Он встрепенулся, рубашку содрал,
В руки отдал и рядом стоял.
Чувствовал, душу тьма обнимает,
Свет из него уже утекает.

Он душу сгубил, и сердце болит,
Жизнь не нужна, внутри все скорбит,
Ведьма бежит, таща за собой,
Чекисты погонятся скоро толпой.

Кричит от испуга и дикого счастья,
Что уж прошла половина ненастья,
Куда же им деться, пойти бы теперь,
Придумать она это сможет, поверь.

*

К дому с ним вместе она воротилась,
Из дальнего странствия мать возвратилась,
Стоит на крыльце и смотрит она,
Всю правду читает в их душах одна.

На прислонённая дверь покосилась,
К дочке родной навстречу спустилась,
К груди прижимает дитятко свое,
А на уме лишь только одно.

Она на священника грозно глядит,
Что на траве незаметно сидит,
Дочке шепнула: «Того ль ты избрала?»
Видит, в душе глубокая рана.

Словами, как копьями, не заживёт,
В батюшку смотрит и все узнает.
Фыркает тихо: «Ну вы даете,
Органы вмиг на след наведёте,
Послушайте оба разумный совет,
В Сибирь поезжайте на несколько лет».

Батюшка матери тихо в ответ:
«Украла она из души моей свет!»
Ведьма смеется: «Ну ты залил,
Клятву для тьмы, знать, не ты говорил?

Это все значит, дочура моя,
Свернула тебя с дороги попа»,
Тот покраснел, потом побледнел:
«Господь для меня ещё дорог, теперь».

-Верю я, верю, но это недолго,
Ну-ка скажи, во тьме твоя сколько
Душа прибывает уже без креста,
Подсчета, поверь, тут метода проста.

-Пару часов,- отвечает он ей,
Ведьма сказала: «Не без затей…»
Не может внутри все так быстро смениться,
Тьма уж успела в тебе угнездиться.

Дочка окликнула: «Мама, с тобой
Пред домом беседуем, лучше уйдём».
В горницу входят, сидит там сестра,
Хитро блеснула глазами она.

И тихо, но твёрдо она говорит:
«Любишь ты батюшку», — гордо молчит,
Ждёт пока кто-то задаст ей вопрос:
«Зачем же сует сюда лисий нос.

И продолжает, не в силах сдержаться:
«Когда вы хотите во тьме повенчаться?»
От детского слово мать поразилась
И на меньшую сестрицу воззрилась:

«Ты знать о таком ещё не должна».
-Матушка, книжка открыта была…
Вздохнула тут мать: «С тобою потом…
Сейчас молодых дела разберём».

Девчонка захлопала мило в ладоши:
«Можно, ну можно и я с вами тоже!»
Мать брови сурово тут на неё:
«Нет! Окончательно слово моё!»

И удалилась в комнату с ними,
Где сохраняла вместилища силы,
Карты раскинула в миг по столу,
И начала свою ворожбу.

Скоро на батюшку прямо глядит:
«На ведьм не держите обид, – говорит, —
Вам не к лицу на своих обижаться,
С саном духовным придётся прощаться.

У вас ведь в роду одни лишь волхвы
Идут до крещения нашей страны.
А колдунов… – На картах не с честь,
Предкам вы стали – жестокая месть.

Наша товарка мать не губила».
Память его волками завыла.
«С чего вы решили? Она не виновна,
И говоря о деле подробно,
Силы большой она не имела,
Порчу наслать никогда б не сумела».

«Матушку вашу предки убили,
Они и покой, и радость забыли,
Когда осознали, что хочет она,
Чтоб стала церковной ваша семья.

С детства вы с ней молитвы учили,
На праздник любой во храм вы ходили».
Слушает Батюшка, сердце, как рана,
Смотрит теперь он в кривое зерцало:

«Если не верите, вспомните Вы,
как различали среди детворы
Вора, обманщика и подлеца,
Правду могли узнать до конца».

-Хватит!- священник поднял тут крик,
Колдунья застыла тихо на миг,
Склянку она из шкафа схватила
И пригубить его принудила.

Не рассчитав, он много глотнул,
Расслабило зелье, почти он уснул.
-Нельзя тебе спать, ,– все ведьма хлопочет,
В Сибирь до утра отправить их хочет.

-Ты понял меня?- ему в очи глядит,
Взгляд свой тяжелый смягчить не спешит.
Не смей даже думать в церковь идти,
Молитвы читать иль обеты блюсти.

Поклялся топорно, совсем без обряда,
Но тьма приняла, развалилась преграда,
Следующий ночью дочка моя
Поможет обряд довести до конца.
Любит иль нет, я думать не буду,
Внукам обрадуюсь, право, как чуду.

Должны же теперь попасть Вы в Сибирь,
Найти там знакомый мне монастырь,
Веретников там много живёт,
Научат, подскажет, куда вам вперёд.

По нашему лучше пути уходить
И не забудьте меня навестить.

Ты многого в жизни достоин своей,
Верь, говорю без лукавых затей,
Ты сильный и с дочкой моей шебутной,
Сможешь и горы тащить за собой.

За сим оставляю и жду полчаса,
Вы соберитесь в тайгу, во леса,-
Вышла она и дверь заперлась,
Веретница молча его обняла.

-Я, знаешь, уже не сержусь на тебя,
Чую, внутри меняет уж тьма.
Больше не будешь меня унижать,
Без повода крайнего, вдруг обижать?

— Не буду, не буду, скажи мне одно:
О роде моем ты знала давно?
— Не знала о нем я, поверь, ничего,
Я лишь полюбила сердце твое.
Учуяла, видно, где-то внутри
Скрытую суть в душевной глуби.

Тут затрясло и заколотило,
Священника что-то будто скрутило,
Почуяла ведьма , вскипевшая тьма
Злится, что клятва не верно дана.

Без соблюдения должных обрядов,
Без указания веры и взглядов,
Без отреченья от прежних идей,
Топорно дана и совсем без затей.

Тело его прижимает к себе,
Чтоб сердце не так колотилось в груди,
Долго целует в губы она:
«Тьма, отступи, молю я тебя!»

Батюшка будет навеки её,
Тьма не спешила, ведь пламя одно
Мощным потоком текло изнутри,
К чему же мученья чрезмерны нужны.

Рокочет, сплетается, песни поёт,
Слишком уж любит и слишком уж ждет
Ночи другой, переход в колдовство,
Во тьму изначальную, в  место свое.

-Ты знаешь, — он в губы ей прошептал, —
Ради кого я свет покидал?
Я знаю, небесная есть любовь,
Моя ж под землёю, дилемма и боль.

Против был разум, частично — душа,
Но слишком, поверь, ты была хороша!
Ни телом одним меня ты пленила,
Запомнились взгляд и душевная сила.

И тут меня что-то во тьму потянуло,
Боролся, как мог, но оно не уснуло,
Моим языком успело сказать,
Всю клятву смогло оно прошептать.

Дверь отворилась, мать ведьмы вошла,
Два сундука на крыльцо отнесла:
«Знала я, вещи не соберете,
У молодых душа вся в полёте!

Решила сама тогда вам помочь,
Теперь уж спешите, карета и в ночь,
В Сибирь поскорее, от ЧК отвезёт,
Бесы вам в помощь и полный вперёд!

Священник молчал, на пороге стоял
И без обиды «прощайте» сказал
Старой колдунье пред тем, как шагнуть
На сетью дорог изрезанный путь.

Ведьма не плакала, мать целовала,
Быть непременно ещё обещала,
Сестрёнка малая за руку трясла,
Просит, чтоб свадьба пышной была.

И чтоб по обряду, все честь по чести,
Платье, как ночь, до пят на невесте,
Священник тут бывший ведьму обнял
И с ней по тропе во тьму зашагал.

Вопрошание трясовиц

Иродовы дочери
Пламенем замучили,
Правых, виноватых в чём
Хворью рубят, как мечом.

Коль кому то суждено,
Будет право им дано
Жизнь его в мученьях взять,
Болью в узел завязать.

Коль кому гореть в огне,
Будет радость им вдвойне,
Разожгут, и он пылает,
Тяжко душу отпускает.

Оседлают и закружат
дчери Ирода в пурге,
закрутят они, завьюжат
смертью лютой на селе.

Вы крутите, вы пляшите
И творите хоровод,
Грешных душеньки берите
И святых в его полёт.

Отпустите, разрешите
Двери навьи отворить,
Что прошу вас, покажите,
Любо мне судьбу узреть.

Пляшет платьем еретицы
Там позёмка, тут пурга,
Кружат полем трясовицы,
-Твоя долюшка горька.

Заколдует, зачарует
Лёгкий снежный хоровод
И в ворота наши песней
За собою уведёт.

Там узнаешь всё,
Что было, и что будет, наперёд,
Нитка чудная, коль хочешь,
Весь твой путь перепрядёт.

Сердце вещее в награду
Пронесёшь через черту,
Знанье в нём, что всю отраду
Иль лиху свою беду

Ты сама себе сплетала,
Вышив путь на полотне,
Ты одна иглу держала
Из не живших во прави.

-Мягко стелете, но жёстко
На такой перине спать,
Ой, сестрицы, не томите,
Где ж подвох в словах искать.

-Два подвоха и не тонких:
Первый в том, что лишь твоя
В ткани будет с линий тонких
Для тебя судьба видна.

Не друзей и не любимых,
Не врагов, и не чужих,
Лишь себя в узорах дивных,
Ты увидишь, не других.

Коли зришь ты, вот второе –
Просто жить не для тебя,
Тайну ведать, значит вдвое
Против прежнего познать.

Жизнь людскою уж не будет
Тех, кто ночью колдовской
Силушку свою разбудит
В крае навьев и отцов.

Я кричу сквозь встречный ветер:
“Принимаю ваш я дар!”
Долог путь и месяц светел,
Уж в груди моей пожар.

Опрокинулись все звёзды,
Околело всё во мне,
Ринулись на грудь мне вёсны,
-Прочь лети, к себе иди.

Воскрешение дочерей

Мертвенным светом сияют глазницы
Давно отбелённых уже черепов,
Джулия, Ханна, вам час возродиться,
Выйти из смерти тяжёлых оков.

Детские кости годами очищены,
В жизни сплетаются вновь хоровод,
Тропы проторены, силой очерчены,
Выйдете снова из скорби ворот.

Джулия, Ханна, любимые доченьки,
Жертв для вас вихрь полночный принёс,
В склепе нашлись молодые подруженьки,
Полные страхов, мечтаний и грёз.

Что ж, прожить долго не довелось,
Души подарят они вам свои,
Заклятье уж сетью незримой сплелось,
Лишь у одной есть силы к борьбе.

Рвётся и бьётся, как птица в силке,
А Джулия тянет, к себе прижимая,
Дочка, зачем ты сорвала с руки
Браслет у неё, ты его так желала?

Ведь скоро по праву б носила его.
Сейчас же держал в очарованном сне
Он жертву твою,
Не покорную тьме.

Она встрепенулась, сильный толчок,
Джулия с Ханной столкнулись небрежно
И повалились костями у ног,
Вновь мы устроим обряд наш мятежный.

Что неестественно, станет таким,
Что против природы, с нею сольётся,
Цели достигнем против всех сил,
Пусть хоть Земле от того расколоться.

Сколько же прыти в девчонке младой,
Она и подругу свою уже тащит,
О, медальон, Сайман, твой медальон!
Силою злоба во крови вскипает.

Чёрные молнии, пламени жар
И серебристая Вспышка в средине,
Энергий сильнейший раздался удар,
Косточки все заломило во теле.

Пару часов приходили в себя,
Благо, что Сайман опять с медальоном,
Чтобы поклясться потом навсегда
Честью, и тьмою, и тайною кровью.

Совами ночи, ласками мрака,
Хоть и в могиле, подружек найдём,
Искрами пламени, тенями зрака,
Джулия, Ханна, мы жизнь вам вернём.

Четыре сестры

Четыре ведьмы — Сестры четыре
В доме огромном привольно жили.

К старшей изних – белокурой Энни
Пятнадцать годов уже прилетели.

Лесами ходила, любила зверей,
Песней неслась чрез просторы полей,

Нимфа – прислужница древнего Пана
Гимн у ручья с нею вместе сплетала.

Зоря ей давала свои покрова,
Весёлый сатир приносил ей вина.

Другая из них – рыжекудрая Ханна
Двенадцать апрелей уже повстречала,

Из пыли и строк ткала ворожбу
И находилась всё больше в дому.

Книги ей были, дикая страсть,
В них обретала знанья и власть,

А ночью на крыше, смотря в телескоп,
В Геадах искала Хастура дом.

Третьей из них – златокудрой Битани
Семь вёсен на крыльях птицы примчали,

Смеялись сестрицы: «Ты наш огонёк,
Краса-мастерица, кто столько бы мог»…

Она успевала и дом подмести,
И кушать сварить, и сестёр всех найти.

И только лишь Лора знала одна,
Битани навеки их всех прокляла.

Младшей же – Лоре, чертовке младой,
Четыре весны неслучилось ещё,

Она слишком юна, но кошкою в ночь,
Ключи украдёт и кидается прочь.

Шипит на сестёр, коли кто-то, забыв,
Ласкаться захочет, её не спросив.

Долгою ночью в забытых холмах
Демоны пляшут с ней во кругах.

Четыре сестры друг с другом росли,
Мать угорела, отца не нашли-

Все в одиночку, и каждой своя
От прочих была дорога дана.

И в жизни своей, в нелёгком пути,
Тайну все грели у юной груди.

Энни однажды, бродя волесу,
Встретив оленя, его во грозу

От смерти в пожаре сумела спасти,
Девушку Пан за то наградил.

Теперь грациозна, стройна и легка-
Лань по желанью наша сестра.

Но ланью ей лучше чем девою быть,
Сестры окрепнут, и в лес сразу жить.

Ханна ночами глядит в небеса,
-Хастур, узреть мне дозволишь тебя?

-Миры познавая, что людям чужды,
Дай мудрость на это нездешней душе,

В уплату могу жить на озере Хали,
Всю вечность забвенья с тобой разделяя.

Битани всех больше семейство любила,
Но слишком страшила проклятая сила,

В смерти родителей чары виня,
Богу молитвы неслышные чтя,

Клялась из сестёр извести черноту,
Как только сумеет, всю на корню.

А Лора вся тайная тайна была,
В дому разговоров она не вела,

А на закате шёпот пленил,
Для духов и Лоры горели костры.

И из-за тьмы к огню выходил
Времён повелитель, её господин.

Время летело, и сёстры росли,
Дни пробежали, уж тайны видны.

Энни уже четверть века минула,
постылела тут человечья ей шкура.

Всех собрала сестёр пред глаза,
Сказала: «Уйду я от вас во леса,

Последнюю ночь мы вместе живём,
Кровь я от крови дремучих чащоб.

Вы подросли, теперь без меня
Завьётся неведомо ваша тропа».

Ханне уж двадцать и две весны-
Что реальность её, нам только лишь сны.

Хастура прислужники мягко её
Уносят на крыльях в ночное окно,

Тайны познав средь чернильных небес,
В книгу их пишет коварных чудес.

Семнадцать уж вёсен Битани минуло
И в город её от сестёр потянуло,

Там у старушки она поселилась,
К шерифу, чуть въехав, она обратилась,

Донос написала на милых сестёр,
Будто уж плачет по всем ним костёр.

Шериф стал расследовать, очень сдружились,
Время летело, потом и влюбились.

Планы на свадьбу, заботы, родня,
Но от сестёр избавляться пора.

Лоре четырнадцать вёсен иль зим
Только хранитель знает один.

Теперь хитро-мудра она и умна,
В округе девицею гордой слыла,

Всегда одинока, с пути не свернуть,
В холмы лишь ночами от всех ускользнуть,

А днём без за зренья людей чаровала,
В глаза заглянет и возьмёт, что желала.

Ночь пролетала и к дому толпа
Шерифом науйскана,уж подошла,

Битани открыла, упали ключи,
Им Энни попалась, кричи, не кричи.

Поймали, связали, в телегу кладут,
Не дали ей в лань совершить оборот.

Ханна на крыше была в этот миг,
Услышала шум, но удар уж настиг.

Лора вскочила дикою кошкой,
Но опоздала совсем на немножко,

Накинут мешок ей и вставлен уж кляп-
Увозят сестёр всех, из дома забрав.

Сестёр привезли в городскую тюрьму,
С телеги свалили на голом полу

И, развязав, под конвоем ввели
В комнату, где были их судии,

Сидящие псами, ждущими кости,
И рядом Битани – почётная гостья.

Мэр и священник, и шериф молодой
Ведьм умертвить решили давно.

Держали пред сёстрами длинную речь
О том, что от гнусности не уберечь

Их колдовства простых горожан
И надо их сжечь, хоть уродовать жаль.

Битани вставала, шакалом визжа:
«Мать, умирая, отца забрала,

Вы непохожи все на людей,
Дружите с роем ужасных чертей!

Мы все виноваты, что род наш таков,
Но вы не хотите снять дара оков

И любо всем вам колдовством промышлять,
Когда б за роднёй нам грехи подчищать».

Энни тут вышла и смотрит в упор:
«битани, мой краток с тобой разговор-

Не стоит тебе во леса заходить,
От волчьих клыков ты увидишь там смерть».

Ханна стояла, что-то шепча,
Слова запылали вокруг, как свеча.

Того языка не ведал ни кто,
Настигло Битани проклятье её.

Лора взъярилась, как уголь в печи:
«Объятья пусть будут твои горячи,

Пусть муж избивает, без просыху пьёт,
С другой изменяет, детей пусть не ждёт».

Битани озлилась и слёзы в глазах:
«Вон их, заприте до утра костра!»

Священник сказал: «Всё уже решено,
Вас осудили и скоро сожжём».

Мэр продолжал: «В ночь Вальпурги огонь
От тел пусть оставит лишь пепел да сор».

Шериф говорил: «Я Битани Люблю,
Проклятий всех ваших не допущу».

Ведьм увели, до их казни три дня,
Молится каждая тихо, одна.

Не вызвать, не сладить, не подкупить,
Лишь тех, кто их ценит, о жизни просить.

Время летело, и ночка пришла,
Смерть приступила бы к сёстрам с утра.

Но зданье тюрьмы вдруг всё затряслось,
И во полуночи в нём началось

Тёмное зрелище, дивный обряд,
Сёстры на волю навечно спешат.

Пылают Гиады, и ветер подул-
В гневе на смертных великий Хастур,

Ханна – великая жрица его,
Он открывал ей знанья в Ничто.

Крылатые звери, решётки уж нет
И видится Ханне вечности свет.

На озере Хали до веку ей быть,
С Хастуром безмолвия место делить.

Лора звала, и пришёл Йоксотот,
Явленьем своим потрясся небосвод,

От гнева он многих людей перебил,
И ведьму пронёс через целый он мир,

Оставил у дома в диком лесу,
Где не грозил ей ни кто уж костром.

Обрушилось зданье, но Энни смогла,
Ланью представ, убежать от огня,

В лесах с свитой Пана беспечно гулять,
Ведь жизни другой не хотелось ей знать.

Время летело, года протекли,
Живут уж не вместе четыре сестры.

Энни лет тридцать, она молода,
Юна и прекрасна – лесное дитя.

Годы прошли и ведунья она-
Лечит всех тех, кому помощь нужна.

Звери с рук пищу спокойно берут,
Царевной лесною детишки зовут.

Сколько лет Ханне, не знает она –
Вечность застыла в льдистых глазах.

Стал ей Хастур учитель и вождь,
Она же хранитель в короне из звёзд.

Знанья его от чужих бережёт,
Правит войсками и времени ждёт.

Битани печально сложилась судьба,
-Сорок ей лет,- сзади шепчет молва.

Хоть двадцать два, но не видно того,
Сбылись проклятья вещих сестёр.

Как Лора просила, муж вскоре запил,
Пьяный жену свою до смерти бил,

Молодок других домой приглашал,
Детей самолично её отбирал.

Ханны проклятье было страшней-
Родить семь безумных, глухих детей,

Которых обрюзгший шериф молодой
Топил без стесненья в семейном пруду.

И как обещала ей старшая – Энни,
Волки жестокие женщину съели.

Лора жила же в чужой стороне,
Средь Украины, на Днепре-реке,

Лора средь ведьм не последней слыла,
Она покровителю песни плела,

И в стужу, однажды, в январскую ночь
Ульяна родилась – их общая дочь.

Четыре сестры так и принялись жить,
Кто горе хлебать, кто от счастья кружить.

Так уходит волчонок по свежим следам, за добычей, с сородичей стаей…

Так уходит волчонок по свежим следам, за добычей, с сородичей стаей.
Он бежит по листвою покрытой корням, по сплетенным корягам, болотистым рвам,
Свою шкуру не раз оцарапав о ели, его сердце стучит как мотор, а вот лапы уже еле-еле
Поспевают за теми кто к цели
Устремился в свой взрослый опор.
Наш звереныш отбился.
Да ну?
Неужели?

Только так начинается взрослая жизнь: ты свой раб, ты свой друг и себе господин.
Ты — один.
Твое сердце стучит еле-еле?
Но и этого хватит чтоб в цельность
Твои ноги тебя повели.
Лишь не лги.
Не обманывайся.
И не скули.
Перед собою.
И всеми.

Женщина может быть…

Женщина может быть: незнакомкой,
другом, любовницей
Даже если ее имя — Смерть.
Войдет ли со стуком, с гостинцем
или нагой не скромницей —
Зависит от ваших минувших встреч.

И я не о разных восточных истинах,
Вращающих домыслов колесо:
Возможность у всех много раз случается,
Узнать в этой жизни ее лицо.

Она твоя мать перед сном песнь поющая,
В саван-пижаму одевши тебя.
Она же учитель, урок свой дающая,
Алый платок на тебе завязав.
Женою одежды любые стянувшая —
Судорогу страсти предложит в обмен,
На часть твоей жизни, как семя опущенной,
В взрыхленную почву ей же станущих тел.

*

От праха до праха — короткое времечко.
Успей насладиться текущим деньком.
И помни, что Смерть — ТА ЖЕ САМАЯ женщина,
Что жизни является проводником.

Связь наших жизней длинна и уже не подвластна подсчету…

Связь наших жизней длинна и уже не подвластна подсчету.
Календари порастеряла эпоха Кали-ЮгА.
Кто был рожден для любви, кто — для трансляций внимания Бога.
Выводы сделав, имею возможность сегодня сказать:

Каждый из нас череда наслоений и снятий,
Личных покровов до сути и сердца собою объявших миры.
Мы повстречались, когда еще не были истинным Счастьем,
Лишь разжигалось Оно от носимой под телом искры.

Время прошло и пора подвести нам итоги.
Сверить по факту, когда то намеченный план.
Я говорю, наслаждаю, являюсь Любовью.
Ты — служишь миру и людям, уча их испытывать Дар.

Красные образы, перья, вино и туники.
Белые мысли, сознание, пронзающей честности свет.
В пепле измазаны ноги. Ночами мы пляшем. Ночами мы дики.
Видишь, какой позади этих лет мы оставили след?

Что впереди избегает всех точных прогнозов.
Верю, не нам то решать, мы лишь части великой небесной игры
Чтобы являться собою мы прожили много… так много…
Нам предстоит еще сделать, родная, в слугах у Вселенской Любви.

Пятница. Двадцать восьмое число. Июнь. Год двенадцатый…

Пятница. Двадцать восьмое число. Июнь. Год двенадцатый.
Тот, кого я зову Графом Отто курит трубку и ни о чем не думает.
Это недуманье так не похоже на то, что достигнуть пытается мистик Сибериус,
Первый раз у него получилось на рождество две тысячи первого.
«Это было блаженство, — он потом доставал нас всех — вы только попробуйте».
Хам в моей голове шлет его лесом.
«Как только лес кончится — там ларек, купи пару бутылок красного».
«И не возвращайся» — добавляет Граф, выпуская дымок из под уса.

Я просыпаюсь. На часах едва полночь, четырнадцатое февраля семнадцатого
В пору в любви признаваться. Кому? Голоса в голове, ухмыляясь их породившими ртами,
Наперебой предлагают варианты, и самый интересный намечен в лишь предстоящее, якобы, будущее:
Это, конечно Сибериус, он обпился вина и несет как всегда чтото про Эвредику и Аниму.

«Я ненавижу тебя» — говорит мой герой в черных крыльях. Его имя неведомо. Его облик не знает никто,
Но он ненавидит так сильно, так пристально, что Бог по сравнению с этим чудовищным чувством — ничто.
Как и любовь, что была две секунды назад и настанет спустя два часа. Это все я. Там и тут. Сейчас и тогда
Это все я — безразличие, экстаз, скептицизм, вселюбовь и чертящая гнев свой черным углем потаенная ненависть.

Если видишь в этих глазах пустоту иль огни — отойди.
Время дай, появиться в них чувству
Или затухнуть адскому пламени.
Розы будут цвести, как и петь соловьи,
И в коронке туманности звездной,
Еще отразится пространство души.
Но сегодня ты, зная о всём мне — молчи.
И смотря на часы, обрати же внимание
На тот факт, что стрелки давно утекли.
Все моменты слились в один миг,
Все мои образы, личности, качества — переплелись.
Сколько времени в эту секунду и кто я?
Смекни.
То что было со мною все эти мгновения, жизни и дни.
Да это я, но это и ты: все мы рожденные дети Луны,
Ходим за нею цепляя различные маски, одежды, труды.
Непостоянство эмоций свойственно людям, пойми.
Я не особенный — просто лишь честен с собою.
Также как можешь быть честной и ты.

Что я с жизнью делаю?..

Что я с жизнью делаю?
Перевожу
Через дорогу бабушек,
Души через Стикс их ношу.
Если консул ты трансформации —
То коснулся обоих границ:
По ту сторону Леты множество,
Следов моих верениц.
Я Аиду служу
Пусть и косвенно
Ведь людей убивать не всегда
Обязательно
Посредством яда или ножа.
Иногда достаточно слова,
Иль молчания, что иного
Исключают из мира людского
Эффективнее чем стрела.

Утром встает Митрофан, надевает рубаху…

«Митра, владыка рассвета, мы трубим твое торжество!
Рим – превыше народов, но ты – превыше всего!…
(c) Р. Киплинг

Утром встает Митрофан, надевает рубаху.
По петухам он проснулся, что звали надрывно зарю.
В алых жар-птицах его полотняная ряса,
Жаркая печь остывает под утро в истопном углу.

Вместо того, чтоб подкинуть в печугу дровину,
Наш Митрофан извлекает из ней уголёк.
И на ладони раскрытой, без всяких ожогов и рытвин
Смело несет его за деревянный порог.

Падает уголь в соломой наполненный кубок,
Через секунду его наполняет собою огонь.
Над горизонтом восходит прекрасное яркое Солнце.
Был Митрофаном. Сгорел Митрофан.
И теперь он зовется Митрой.

На конце моего когтя…

«Величайшая уловка дьявола состоит в том, чтобы убедить вас, что его не существует» (с) Шарль Бодлер

На конце моего когтя
Танцуют ангелы…
Мириад… Лет назад
Все плясали под ногтем
Под которым и я был зажат.

Что вы помните о Восстании?
Белиалы…
Асмодеи мои.
Азазеллы!
Ровно треть вас была
Под началом меня:
Князя вспрянувших крыл
Люцифера.

У проклятой войны
Нет итога, увы,
Пока обе империи живы:
Царство Истинной Лжи
И Свободной Судьбы
Вместе связанны
И некрушимы.

Дабы сбылся финал
Я здесь всех вас собрал
И даю указание свыше:
Нет открытой борьбы
Больше Света и Тьмы.
Покоряйте умы,
Государства и сны
Чтоб приэтом никто вас
Не зрел и не слышал.

Силой взять не смогли,
Так отступим же мы…
Дабы вспыхнуть затем
Как пожар — от искры!
Вы в зрачках
Эти искры
Пока что
Храните

Назад Предыдущие записи Вперёд Следующие записи