Пять поклонений

Из Алистера Кроули

Славься, Господи, утром! Твой облик — денницы пожар:
Анви ассала фард салят ас-субх Аллаху Акбар!

Славься, Господи, в полдень, ударом платя за удар:
Анви ассала фард салят аз-зухр Аллаху Акбар!

Славься, Господи, царственный пастырь небесных отар:
Анви ассала фард салят аль-аср Аллаху Акбар!

Славься, Господи! К Западу клонится огненный шар:
Анви ассала фард салят ‘магриб Аллаху Акбар!

Славься, Господи! В бездне сокрылся твой жизненный дар:
Анви ассала фард салят ‘иша Аллаху Акбар!

أنا الحق

Я спросил оком сердца из темноты:
«Кто Ты, Господи?» — Он мне ответил: «Ты».

Я помчался на Пламя, как на цветы.
«Кто Ты, Господи?» — Он мне ответил: «Ты».

И нездешним Светом пылали кусты.
Не из них ли Ты отвечаешь мне: «Ты»?

Я спросил: «Есть ли тот, кто летит на Свет?»
Я спросил Тебя. Ты мне ответил: «Нет».

Корпус

Я впервые вошёл сюда юным студентом, спешащим на свою первую пару, или иногородним туристом, ищущим стойку регистрации, — это было так давно и имеет сейчас так мало значения, что никто даже не помнит, был ли этот Корпус университетским или гостиничным, а комнаты в нём давно потеряли свой первозданный вид. Корпус жил привычной утренней жизнью, он был полон народа, спешащего, как и я, по своим делам или, напротив, неторопливо прогуливающегося безо всякой цели.

Я не дошёл и до середины фойе, когда увидел, как одна из подобных друг другу дверей очередной раз открывается (они открывались и закрывались беспрестанно, впуская и выпуская таких же студентов, преподавателей, туристов и персонал), и из неё вышел человек, своим видом полностью диссонирующий с остальным окружением. Он был примерно моего роста (а значит — невысок), его старая, но, очевидно, ещё прочная, хотя местами и изодранная одежда была покрыта пылью, гарью, грязью и ещё бог знает чем и напоминала одежду человека, годами выживавшего в диких джунглях. Его давно не бритое лицо скрывал прибор, похожий на прибор ночного видения или очки виртуальной реальности, а в руках было нечто напоминающее оружие незнакомого мне вида. Весь его облик выражал нечеловеческую усталость, но шаги были уверенны, и в них странным образом сквозило чувство хорошо выполненного долга.

Путь незнакомца пересекался с моим где-то в центре зала. Он небрежно, одной рукой, стянул с лица прибор, я увидел морщины и шрамы, рассекающие его лоб и щёки. Пот смазал копоть и грязь с его лица, прочертив через него новую широкую полосу. Вряд ли он был намного старше меня, но казалось, что он прожил уже множество жизней, в которых было мало радости и много борьбы. Почти не поворачивая головы в мою сторону и не замедляя шага, он устало протянул мне прибор и оружие, как будто был рад избавиться от них при первой возможности, и, как мне показалось, буркнул что-то вроде: «Возьми, пригодится». Я оторопело взял нежданный подарок и остался стоять в недоумении, а он продолжил свой путь к выходу, распахнул застеклённую входную дверь и вышел вон. Кажется, его появление не произвело ни на кого такого впечатления, как на меня, хотя и не было похоже, что он существовал только в моём воображении.

Немного придя в себя, я, куда менее уверенно, чем раньше, и косясь на странные предметы в своих руках, двинулся дальше. Где-то вдалеке раздались первые крики — меня не покидает ощущение, что они были слышны из-за той двери, откуда вышел незнакомец, но я не могу быть в этом уверен, поскольку пару мгновений спустя они были слышны уже со всех сторон. Началась паника, и среди толкотни и давки мелькали какие-то тени, непохожие на человеческие.

Потом во всём Корпусе выключился свет, кроме редких источников автономного освещения, и моя жизнь превратилась в ад.

*

Я забивался в каждую щель, судорожно сжимая оружие и прибор. Крики, визги и стоны не прекращались бесконечно, смешиваясь с ещё более пугающими звуками — биением перепончатых крыльев, топотом огромных хитиновых ног, скрипом челюстей, хрустом ломающихся костей, треском разрываемой плоти, хлюпаньем и бульканьем. Вжимаясь в стену и тяжело дыша от страха, я в сотый раз впервые натягивал маску прибора и понимал, что способен не только видеть, но и отличать тварей от людей — даже когда твари прикидывались людьми, а люди, заражённые тварями, сами перерождались в тварей. Я в тысячный раз впервые брал прицел и видел зеленоватый луч, разрывающий хитин и выплёскивающий из него слизистое содержимое. Я в миллионный раз впервые встречался с теми, кто, избежав первой, самой страшной волны истребления, тоже учился забиваться в щели, вжиматься в стены и выживать.

Иногда я погибал. Они впрыскивали в меня свой яд, раздирали мандибулами, царапали когтями, а самое невыносимое (хвала всем богам, мыслимым и немыслимым — это случалось редко) — откладывали в меня свои яйца, пока я не становился таким же, как они, или не превращался в ещё живой источник белка для их потомства. Но чаще подарки незнакомца спасали меня, и я снова и снова выживал, чтобы истреблять тех, кто убивал меня прежде, и того, во что меня превращали их сородичи.

К счастью, моё оружие было не единственным средством против них, хотя и самым эффективным. Мои выжившие собратья пускали в ход легковоспламеняющиеся аэрозоли, кухонные ножи, огнетушители, стулья, которые в умелых руках (а иные, как правило, становились пищей для тварей ещё в первые часы вторжения) могли творить чудеса. Нас осталось мало, но те, кому удалось пережить первую бойню, цеплялись за жизнь всем, чем могли, и процент смертей среди нас упал в разы. Тем не менее, нас становилось всё меньше, а их — всё больше.

Иногда нам удавалось добраться до входных дверей и, вскрыв изнутри стягивающие их пластиковые хомуты, навешанные полицией, вырваться из Корпуса. Случалось, что в эти моменты нас окружали армейские блокпосты, и мы гибли под пулями испуганных солдат, принимавших нас за вырвавшихся тварей. Иногда их опасения были оправданными: кто-то из нас начинал трансформироваться в нечто с членистыми ногами или щупальцами и атаковать своих бывших товарищей. К счастью, благодаря прибору, это случалось редко, и тогда под огнём с блокпостов умирали обычные люди. Но бывало, что нам, привыкшим выживать в Корпусе, удавалось прорваться и здесь. Мы не убивали себе подобных: видя, что мы так близко, они, молодые солдатики-срочники, сами в панике убегали, бросая оружие, и мы, как правило, решали не портить жизнь городу, а возвращаться на знакомые нам рубежи и продолжать свой бой, используя трофейный арсенал.

Но иногда мы входили в город вслед за бежавшими дезертирами. Чаще всего жители ничего не знали о происходящем за ограждениями, списывая всё то на учения, то на секретные эксперименты правительства, то на прибытие инопланетян с дипломатической миссией. Реже — кто-то из тварей просачивался вместе с нами или за нами вслед, а может, проникал сюда как разведчик ещё до нас, и мы, никому не известные герои, спасали своих соотечественников, пока бездействовали военные. А однажды весь город оказался полон тварями, и мы красиво приняли смерть, все вместе.

Бывало и так, что блокпосты давно покинуты, ограждения — разобраны, а город уже живёт своей обычной жизнью. Тогда мы устало прогуливались по улицам, ловя на себе озабоченные взгляды горожан, не понимающих, кто мы, откуда и почему так выглядим, — ведь события того утра давно стёрлись из их воспоминаний — или из памяти их потомков, никто из нас уже не мог сказать наверняка, как давно всё началось. Ведь мы помним ещё более шокирующие моменты — когда, выходя из Корпуса, мы понимали, что никто и никогда не слышал разносившихся оттуда на несколько кварталов криков, не видел внезапно погасшего света, не знал о стягивающихся к нему войсках…

*

Я не помню, когда и как я впервые остался один. Такое уже случалось, но раз за разом обнаруживалось, что остался кто-то ещё из выживших, кто прятался лучше, чем другие. Но в конце концов я понял, что людей здесь больше нет. В какой-то степени мне стало даже проще — не приходилось ни рассчитывать на чью-то помощь, ни нести за кого-то ответственность, да и твари, похоже, уже ощутили себя здесь полновластными хозяевами и прекратили целенаправленную охоту, так что теперь я сталкивался с ними или случайно, или тогда, когда сам охотился на них (нет, я не решался пробовать их на вкус: в Корпусе хватало запасов консервов). У моего оружия и прибора странным образом не заканчивался заряд — возможно, они подзаряжались автоматически от окружающей среды. Через некоторое время я стал замечать, что тварей становится всё меньше: возможно, они гибли от голода или просто возвращались туда, откуда пришли, понимая, что им здесь больше нечего (и некого) ловить. Я помогал им в этом, истребляя везде, где вижу, и уже почти не скрываясь, но, казалось, они этого не замечают, или им просто не было до меня дела. Прошло ещё немного времени — и я остался единственным живым существом на весь Корпус. Думаю, последнюю оставшуюся тут тварь пристрелил я сам…

С чувством выполненного долга я спустился на первый этаж. Открыв дверь в фойе, ранее более прочих помещений заваленное высохшими человеческими костями, я без удивления отметил, что теперь здесь снова чисто, и идёт обычная человеческая жизнь. Суетятся люди, открываются и закрываются двери — всё как до вторжения. От усталости у меня подкашивались ноги, но я не счёл возможным показать и малую часть своих переживаний всем этим студентам, туристам или кто они там и уверенно направился к выходу, на ходу стягивая с лица запотевшую маску прибора, столько раз спасавшего мне жизнь, и почти не чувствуя в своей руке тяжести неведомого оружия. Никто не обращал на меня внимания, как и те горожане, которых я и мои товарищи столько раз защищали от тварей. Поравнявшись с каким-то студентиком, озадаченно разглядывающим моё лицо, я, не удостоив его и взгляда, сунул ему в руки оружие и прибор, буркнув: «Возьми, пригодится», — и, не оборачиваясь, пошёл дальше.

Я привычно срезал изнутри стягивающие дверь хомуты, навешанные полицией, и вышел на территорию Корпуса. Вскоре раздались первые крики. Я, не останавливаясь, оглянулся через плечо и увидел, как во всём здании погас свет…

*

Ограждения давно разобраны, на единственном оставшемся блокпосту, скучая, несёт дежурство девушка в полицейской форме. Я присаживаюсь рядом с ней и прошу закурить. Она делится сигаретой, некоторое время мы молча смотрим в сторону безмолвной громады Корпуса с давно погасшими окнами.

— В Багдаде всё спокойно? — наконец, спрашиваю я.

— Как обычно, — отвечает она.

Мы снова молча курим. Мимо проползает жук размером с кошку, и она, робко глядя на меня, неуверенно касается кобуры.

— Не, эти безобидные, — успокаиваю я её и беру жука на руки.

Она осторожно трогает его блестящий панцирь.

— Знаешь, на каком расстоянии отсюда видели самую далеко забравшуюся тварь? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Километрах в двух отсюда, у зоопарка, — отвечаю я. — Я сам её прибил.

Она с удивлением поджимает губы.

— Когда это было? — спрашивает она.

— Недели через две, — отвечаю я.

— С того момента, как всё началось?

— Нет.

«Нет, вот с этого момента», — мысленно добавляю я. Но я не хочу ей ничего объяснять. Вместо этого я смотрю, как медленно округляются её глаза, когда она понимает всё сама.

Рабочие инструменты (масонские хокку)

Автор: Бр. Оуэн Лорион

Масонских трудов
орудия — Уровень,
Циркуль, Угольник.

Уровень — чтобы
не согнули масона
гордыня и спесь.

Угольник — чтоб он
прям был и честен во всём
к людям и Богу.

Циркуль отделит
от внешнего внутренний
круг, страсти сдержав.

Четыре других —
Молоток и Линейка,
Отвес, Мастерок.

Удар Молотка
начерно правит в сердце
характер и нрав.

Делит Линейка
в двадцать четыре дюйма
путь на три части.

Отвес обратит
взгляд наш на Землю; к ней мы
почтительны ли?

Урок Мастерка:
если схватился цемент,
уж не исправить.

Источник: http://www.mpoets.org/haiku.htm

Градус Ножа и Вилки

Автор неизвестен
Я на Работы ни ногой,
Нет лишней ни минутки.
Но если в Ложе пир горой —
Есть на него и сутки.
Не помогу Ученикам
И Подмастерьям пылким,
Но буду хлопать тамадам,
Хватая нож и вилку.
Я так ленив, что ритуал
Мне кажется шарадой.
Но мною найден идеал —
Ножа и Вилки градус.
Оригинал: https://masonicshop.com/masonic-poetry/poem/?i=461 

Геометрия (Акростих)

Автор: L. B. M.

Грандиознее линий, какие чертил Пифагор,
Есть на сердце печать — нет правдивей её до сих пор;
Отправляясь за грани наук, устремляет свой бег
Масонерии Свет, чья религия — сам Человек.
Если в Храм свой войдёшь, нежный дух, раскрывая печать,
То тебя Наугольник и Циркуль должны испытать.
Рассмотрев справедливо великое то Ремесло,
Изучи со счастливой душою, что скажет число
Ясным росчерком линий, какие чертил Пифагор.

34-й градус

Paul V. Marshall, Sr. (пер. с англ.)

Твой срок земным служеньям подытожен.
Ты Светом был и делал всё как надо.
Теперь в Небесную ты призван Ложу.
Прими же свой 34-й градус!

Оставить всех, кого любил и любишь, —
Такую цену заплатить придётся.
Издалека следить за ними будешь:
Твой долг и здесь с тобою остаётся.

Тропы длиннее этой — не представить.
Масонских дней финальная прямая.
Чем эта честь — сильнее не восславить.
Господней Ложи знамя поднимаешь.

Господь — с Востока, Соломон — с Заката.
Они тебя встречают на Работе.
Тебе — как всем нам суждено когда-то —
Стоять во Славе и сидеть в Почёте.

На Алтаре — Любовь, что испытал ты.
Всяк из людей — родня тебе по крови.
Дела твои — сияющее Злато.
Регалии твои — с тобою вровень.

Пред этим Алтарём стоишь ты смело.
Ты заслужил желанного покоя.
Трудов мирских оставил в прошлом дело.
Награда Мастеров — всегда с тобою.

А те из нас, кого ты покидаешь,
Труды твои продолжат в мире дольнем.
Твоё раденье — Дельта золотая,
Твой памятник, что Светом нас наполнил.

Итак, вкуси заслуженного плода.
Усни в тени Божественного Града.
Прими как дар последнюю свободу —
НЕБЕСНЫЙ СВОЙ 34-Й ГРАДУС.

http://www.themasonictrowel.com/Poetry/poems/the_34_degree.htm

Десять Мастеров

А.Н.Оним

Десять Мастеров сошлись Работы делать;
Один поверил слухам, и их осталось девять.

Девять Мастеров, всяк верен и серьёзен;
ДМом недоволен один — осталось восемь.

Восемь Мастеров идут под Неба сень;
Вступал куда попало один — осталось семь.

Семь Мастеров, а трудностей не счесть;
Один разочарован, и их осталось шесть.

Шесть Мастеров, нескоро умирать;
Всё одному наскучило, и их осталось пять.

Пять Мастеров, так мало в этом мире;
Один с другим поспорил, осталось их четыре.

Мастера четыре, все в делах — смотри!
Программой недоволен один — осталось три.

Три Мастера-масона… так было ль не с тобою?
Один устал работать, и их осталось двое.

Два Мастера-масона, нет времени для лени;
Один сказал: «Что толку!» — остался лишь последний.

Последний встретил Брата, сказал: «Пойдём со мною!»;
Привлёк его к Работам, и снова стало двое.

Двум Мастерам лениться не пристало;
Друзей приводят оба, и четверо их стало.

Четверо сказали: «Трудов своих не бросим!»;
Добро дарили людям, и вот уже их восемь.

Восемь Мастеров, что Ложею гордятся;
Любовь в сердцах сияет, и стало их шестнадцать.

Шестнадцать Мастеров верны своим словам;
Работали усердно — и вот их тридцать два.

………………………………………………………………………

Брат, не неси проблемы свои к порогу Ложи;
Иначе ненароком вред причинить ей можешь.

Не думай, кто главнее, кто прав и кто достоин;
Будь верен долгу — даже наедине с собою.

Ten Master Masons

Эшмуназор

На правах Зодческой

Сидонский царь, ты здесь обрёл покой.
Некрополь твой, тобою возведённый,
Сокрыт от невоздержности людской,
Храня твой прах заклятьем и законом.
Им, расхитителям, теперь удел такой:
Метаться в страхе, в рабство уведённым,
Бессильным, беспотомственным, бессонным…
Эшмуназор, беспечен твой покой.

Ливанским кедром выстлан твой чертог,
Сын Амаштарт, возлюбленной Табнита.
АБсурдна смерть, пришедшая не в срок.
Дары её изведает Восток:
К Сидонским склонам, лозами увитым,
Заре навстречу — шёлковый платок,
Астарты нераскрывшийся цветок.

Седьмая труба

На правах Зодческой

Трон, укрытый облаками.
Семь светильников у трона.
Голос трубный, голос громный.
Пояс радуг вкруг престола.

Двадцать старцев и четыре.
На глава́х венцы златые.
Старцы — белые одежды,
Старцы — бороды седые.

В четырёх углах престола —
Шестикрылы, светолики —
Звери с рыком львиным, бычьим,
С ликом птичьим, человечьим.

Я вошёл. Хваля и славя,
Старцы пали пред престолом.
«Зрите! Он своею кровью
Окропил свой путь тернистый!»

У престола предо мною
Книга, и на семь печатей
Запечатана снаружи.
«Кто достоин снять печати?»

Кто достоин? Я достоин.
И премудрость, и богатство.
Поднесите, я сниму их,
Семь таинственных печатей.

Первую печать снимаю.
«Завоюй! Сего довольно».
В руки мне колчан и стрелы.
Белый конь. Венец победы.

Снял печать. За ней вторую.
«Сна не будет недостойным!
Места нет им в нашем стане!»
Рыжий конь. Клинок разящий.

Две печати. Третья следом.
«Верным — честь. Предавшим — кара».
Вороной. Весы. Повязка.
Хиникс хлеба за динарий.

Снял четвёртую. Смотри же!
Бледный конь. И смерть. И череп —
Знак единственной награды
Отступившему от правды.

Вот и пятая за нею.
Окровавлены одежды.
«Суд суровый нечестивцам,
Погубившим наших Братьев!»

Вот шестая. Солнце гаснет.
И луна кроваво рдеет.
«Коль настанет час — не дрогни,
Совершая правосудье!»

И последняя, седьмая.
Старцы-трубы. Старцы-ветры.
«Не рази мечом, покуда
Не избрали верных Судий».

Трубы, трубы возглашают.
Старцы-ветры дуют в трубы.
Дуют в трубы, совлекая
Облака, что трон скрывали.

Содрогнулись кру́гом старцы.
Звери крылья потеряли.
Семь светильников угасли.
Никого на троне этом.

«Сядь скорее!» — звери молвят.
«Сядь скорее!» — молят старцы.
Нет уж, други. Не за это
Окроплял я кровью тропы.

Пояс радуг вкруг престола.
Голос трубный, голос громный.
Семь светильников у трона.
Трон. И я один у трона.

Про зверушек

Клёнов тихий шёпот,
В воздухе пыльца.
Прикрывает шопу
Маска для лица.

Зайчик, суслик, ёжик
Пойман и привит.
Прививайся тоже —
Насмеши ковид!

Джузеппе Гарибальди

Из Джозуэ Кардуччи

По римским стенам, средь огня и дыма,
Тяжёл подъём под бледною луной.
Твой реет стяг над вечною стеной,
О Гарибальди, сын героев Рима!

Ты дерзок — и беда проходит мимо;
Горенье — краше радости иной;
И ты храним удачею одной:
Кокетливая Смерть неотвратимо

Врагов уводит у детей и жён.
Твоей победой грудь твоя увита,
Твоею славой ты вооружён.

Ликуя средь опасности сердитой,
Ты никогда не будешь побеждён,
И Рима добродетель не забыта.

депрессяшки под классику

парус одинокий
в море голубом
и в стране далёкой
и в краю родном

под лазурным небом
город золотой
со стеклянной дверью
с яркою звездой

нерушимо братство
что сплотила русь
волею народов
созданный союз

дуб у лукоморья
цепь на дубе том
ходит кот учёный
по цепи кругом

муха цокотуха
золотой живот
по полю ходила
и монетка вот

ты ползи улитка
по горе фудзи
но не увлекайся
не спеша ползи

весь травой покрытый
абсолютно весь
остров невезенья
в океане есть

если оказался
друг ни так ни сяк
в горы с ним идите
там поймёшь что как

таня громко плачет
уронила мяч
мячики не тонут
танечка не плачь

жил один художник
и имел холсты
но любил актрису
а она цветы

смазал карту будня
выплеснул стакан
а на блюде студня
виден океан

белая берёза
под моим окном
принакрылась снегом
точно серебром

По векам и эпохам петляет тропа…

По векам и эпохам петляет тропа,
Птицы времени тянутся к югу.
Всё по кругу опять. Я в чужую попал
Колею, колею, кали-югу…

Реки — нити, машины — мошки…

Реки — нити, машины — мошки,
Скатерть леса, поля-холсты…
Поезд — шустрая многоножка,
Как мне видится с высоты.

33°C

Солнце сегодня — в высшем Шотландском градусе.
Книга Закона повелевает: Радуйся!
В Калининграде, Туле, Москве и Липецке
Солнце лютует: градус его — Египетский.

Солнечных капель градусы в Чаше терпкие.
Мне поскромнее нынче милее степени.
Даже из Солнца не сотворяю идола:
Не опали — вернись к своему Капитулу!

Todesengel

Призрак бродит по Европе и Азии,
Рассуждает свысока о заразе и
Пресекает недовольные шёпоты,
Ставит с виду благородные опыты.

Призрак в Африке стоит и в Америке.
Глянет строго — люди бьются в истерике,
Глянет ласково — и льются овации,
А на лицах и сердцах — декорации.

Ни сомнения во взгляде у призрака,
Но находят сожаления изредка:
«Коль на полную врубить крематории,
Кто напишет обо мне для истории?»

Я готов. И надо выведать разное:
«Как зовут тебя, мешок с эктоплазмою?
Что писать на эшафоте, в застенке ли?»
Он сказал: «Моя фамилия Менгеле».

Εσχατολογία

Даже Солнце сгорает. На пять миллиардов лет
Хватит в топке его угля и картошки в ранце.
Будь ты хоть взаправду голубейшая из планет,
Не вернёшь и капли сгоревших протуберанцев.

Чем отдаришь ему, космический сгусток камней,
Где аш-два-о, азот и каждой твари по паре?
Хоть бы заметила, что оно с каждым днём темней —
Разве не рассказал тебе об этом Гагарин?

Солнце — оно лишь кажется вечным. Оно из тех,
Кто, даже если время закатное, значит — празднуй.
И сидит оно, Солнышко, ждёт от тебя вестей,
Чтобы было хотя б не так ему грустно гаснуть.

Последний карбонарий

…И давшему Клятву от режущей боли не деться:
На троне своём не дрожит — ухмыляется деспот,
Вороны и грязь — всё, что есть на столбах на фонарных,
В темнице — не вор, не палач, а твой Брат карбонарий.
И сколько бы твари в хоромах своих ни бесились,
На всё-то и храбрости, чтобы признаться: бессилен.
На всё-то и воли — не сдаться и взгляда не прятать.
Твой фартук, увы, ни в одном мятеже не запятнан.
Какой уж мятеж, если лица открытые — подвиг!
Всего-то и сил, чтобы верить, надеяться, помнить.
И было бы легче не знать и в герои не метить —
Трудней оправдаться, что рано, что жёны и дети.
И было бы проще, когда бы — избит и изранен, —
Больнее признать, что не вспарывал брюхо тиранам.
Жирует тиран, и в почёте его прихлебатель.
Был жив бы ещё, со стыда бы сгорел Гарибальди.
Взрывают эфиры бессильные вопли о мести.
При виде такого вторично б повесился Пестель.
Дожди опрокинулись ало и лупят стаккато.
Дождитесь!
Дождитесь!
Дождитесь меня, баррикады!

Поэт Павел Петров поедает пантер

Попытка поэтического переложения

石室詩士施氏, 嗜獅, 誓食十獅。
氏時時適市視獅。
十時, 適十獅適市。
是時, 適施氏適市。
氏視是十獅, 恃矢勢, 使是十獅逝世。
氏拾是十獅屍, 適石室。
石室濕, 氏使侍拭石室。
石室拭, 氏始試食是十獅。
食時, 始識是十獅, 實十石獅屍。
試釋是事。

(施氏食獅史)

Посреди песчаниковой пещеры проживал поэт Павел Петров, питающийся пантерами, предпочитая поглощать полдюжины пантер подряд.
Петров постоянно посещал продмаг, поджидая поступление пищевых пантер.
После полудня пятницы продмаг получил пятнадцать прекрасных пантер.
Пока пантер паковали по пакетам, появился Павел Петров.
Приметив понравившихся пантер, Петров поднял пистолет, потом подстрелил полдюжины.
Павел принёс подстреленных пантер, положив посреди песчаниковой пещеры.
Песчаниковая пещера подмокла. Павел приказал помощникам прибраться.
Помощники протёрли пещеру, потом Петров принялся пожирать пантер.
Поглощая пищу, поэт понял прикол: полдюжины пантер — песчаниковые памятники.
Попробуй пойми!

Назад Предыдущие записи