Рыцарь, которого нет

В доме тепло, пахнет едой и лесом.
В доме темно — ибо зачем здесь свет.
В доме давно скукой больна принцесса,
Смотрит в окно — много-премного лет.

Там и с огнем не отыскать дракона.
Там за окном — стройка и ресторан.
Пасмурным днем — трассу видать с балкона,
В ясную ночь — сад сверчит до утра.

Там на полу — тень притаилась тигром,
Дождь по стеклу — рокот хмельной толпы.
Только в углу старый будильник тикал —
Как ты не слушай — не перестук копыт.

Что за нужда — в памяти рыхлой рыться?
Снова среда, вечер, какао, плед.
Некого ждать — к ней не прискачет рыцарь.
Всё ерунда — рыцаря просто нет.

Не было, нет и никогда не будет.
Разве во сне — жаль, что они не в счёт.
Правды в вине долго искали люди.
Что бы и не пошерудить ещё?

В доме сквозит, как на опушке леса.
Все на мази много-премного лет.
Куплен «Визин». Смотрит в окно принцесса.
Вдруг да летит рыцарь, которого нет.

Спи, волчица

Это просто осень в окно стучится.
Это просто воет внутри волчица.
Это что-то острое под ключицей,
Что не даст и заполночь отключиться.

Просто, что предсказано, не случится.
Просто щиплет веки, как от горчицы.
Оттого и воется, и кричится,
Оттого и лезвие под ключицей.

Осень проползет, пролетит, промчится.
Пылью побледнеет одна вещица.
А весна не копит, не мелочится.
Не скули на сны до весны, волчица.

Танец Тантры

Кали танцует. Алчно змеятся Наги,
Абрисы коих наземь бросают руки.
Люди вкушают дхарму, светлы и наги,
В тень облачая кости под танец Дурги.

Алые капли лотосовых цветений —
Бледная тень карминовых пальцев Кали.
Люди от века слепо страшились тени —
Той, где Бхайрави танец ведёт веками.

Тень, словно сари, плечи укрыла Сати,
Луки-глаза спустили свои тетивы.
Вольно рукам, не утратив змеиной стати,
Вторить реке руки Натараджи Шивы.

Юги сменяя, ночи и дни вершатся.
Люди на прочность пробуют все пределы.
А за последним вечно танцует Шакти,
Пламя и тень Вершителя Махадевы.

Вояж

Принцесса больше не пишет сказок,
Принцесса больше не носит платья.
До Зазеркалья билет заказан,
А чемоданы дотащат братья.

Вагон плацкартный гудит прибоем,
Курей скрывая, шуршит газета.
Бонджорно, верхнее боковое,
Традиционно — у туалета.

Колеса в паре с сердечным ритмом
Накроют пологом колыбельным.
Что тебе снится, mi señorita,
Когда все линии параллельны?

Минуя жадные рты вокзалов,
Страну Чудес насквозняк проехав,
К рассвету в Вильнюсе оказалась —
И пересадка назавтра в Ехо.

Любая песня — да будет джазом,
Любая проза — да будет песней.
Принцесса больше не пишет сказок,
Принцессу в сказку уводят рельсы.

Сурок

В Локус залетела Арьюшка с горящими глазами и провозгласила: «К нам приехала Стефания Данилова!..» — с таким видом, что все как минимум должны были пасть ниц или хотя бы перекреститься. Я не знала, кто такая Стефания Данилова, я не читала ее стихов и вообще довольно скептически, в силу своего опыта, относилась к «юным дарованиям». А потом она вошла в зал – маленькая девочка с глазами древней Богини и повадками Роньи-дочери разбойника. И ушла на свой концерт в черно-блестящем платье из наших закромов, сделавшем из нее египетскую статуэтку. Я не была на концерте, работа, блюдя свое отличие от волка, никак не хотела убегать в пригородную лесополосу, да и настроение не располагало к увеселительным мероприятиям. У меня был период расставашек – та стадия, когда он «всё осознал», но полноценными граблями еще не заделался. Но любые грабли стремятся к своей высочайшей реализации, поэтому кудрявый фавн с неустойчивой нервной сегодня предполагался в моей Норе. С киношечкой, а там – как пойдет. Звонок от братца-Волка прокатился по кухонной ламповости экскаватором: «Стэф негде вписаться, я сказал, что можно у тебя, ты как?». Я как. Я – как всегда – мой дом открыт странникам, моя дверь не закрывается, мои спальники – в распоряжении гостей.

Стэф очаровала меня с первых фраз. Я поняла, что с этим человеком мне интересно было бы проговорить всю ночь, а может быть, и не одну. И потом, из этих полуночных разговоров, слепить дружбу, которой не мешают границы и километры. Но… фавн ждал меня в комнате, и я, выдав взбудораженной деве еды, коньяка и полотенце, удалилась в альков, буквально на полуслове, которое так хотелось договорить. Наутро оказалось, что тонкорукого сурка, огнеглазую девочку некому везти в аэропорт, но мы же в ответе за тех, кого приручили, и фавн был озадачен квестом по перемещению «девы-в-биде». Задачу, надо сказать, он выполнил и перевыполнил, по дороге не только наладив с питерскими поэтами в лице Стэф дружеское общение, но и получив и приняв приглашение в Северную столицу на Бельтайн. Тут мне стало сильно смешно и немного обидно – именно в такой пропорции, потому что фавн полностью подтвердил мое о нем мнение, выкристаллизованное годом совместного проживания и работы, но само по себе ренегатство к точно такой же странной-курящей-неземной-нехозяйственной девочке, только на добрый десяток младше, кололо ЧСВ знатным чертополохом. Чертополох увял, когда мне написала Стэф. По-сестрински и по-женски. И это навсегда зацементировало ту булыжную дорожку из пункта А в пункт Б, которая начала выстраиваться еще ночью. Надеюсь, от наших километровых переписок, фавну забористо икалось, но, как и следовало, он был не единственной и даже не главной темой наших обсуждений. Уж кто-кто, а две ведьмы найдут, о чем потолковать, а мужики… Мужики приходят и уходят, глазасты же ведьмы на дороге не валяются.

Мужик и правда ушел, за ним пришли и ушли еще двое – по одному на каждую ведьмину душу, оставив после себя стихи и саги, кричащих и поющих ведьминых детей. Саги перекрещивали клинки, сплетали змеиные туловища и ткали узоры в двух разных жизнях, а порой казалось – в одной. Примеру мужиков последовала и ветрянка, которая пришла и ушла, оставив после себя незабываемые воспоминания и общие темы, имя которым если не легион, то туева хуча точно. И что бы ни было, кто бы и чтобы еще ни врывалось в нашу жизнь, порой ставя ее на уши, а порой – и на крышу автомобиля, я знаю, что где-то там, за туманами, в Городе-на-Неве живет и творит девочка с огненными глазами, ведьмочка с парчовой душой, сурок с мягкими лапками – Стэф, моя далекая и близкая Стэф.

Тараканчик

Ко мне вечерами приходит один тараканчик,
Несёт четырьмя из шести он картонный стаканчик.
Сует мне под нос, тарахтит повелительно: «Плакай.
А я, словно пёс, не обижу протянутой лапой».

«Небось, не забыла, что портятся девы без плача. —
Зудит жесткокрылый, стаканчик стеснительно пряча. —
Не парься заплакать, не стыдно, ведь я таракашка.
А чтобы не слякоть — смотри-ка, готова стакашка».

«Иначе — я знаю — дворцы накрывало обвалом,
Как дева иная проплакаться вдруг забывала.
Уж лучше — стаканчик, и снова с улыбкой наутро…» —
Скрипит тараканчик правдиво, занудно и мудро.

Но сухо в глазницах, отныне не капают слёзки.
Фасеткой косится, надкрыльем касается жёстким:
«Ты это, полегче. И если накатит — я мухой!..»
И снова за печку, стаканчик сжимая под брюхом…

Мальвина

Постылые сказки в зачитанной книжке:
Родные салазки, безлапые мишки.
Не держит удара укушенный сказкой,
И хвост от удава нарезан колбаской.
Принцессам — гороху, носов — буратинам!
Знакома до хохота эта картина.
Кудряшек — мальвинам, костей — артемонам
И крапчатоспинных грибов покемонам!
Всем мальчикам — пальчик, пиратикам — рому,
Всем бабам по даче и по ипподрому.
Как это знакомо, как это невинно —
Любому Джакомо найдется Мальвина.
Научится быстро седлать и треножить,
Звать солнцем — лабысло и лицами рожи.
Горох же хорош как заправка бульона,
Туда же покрошены два Артемона,
Один Чиполлино, голяшка от мишки.
Не те ты, Мальвина, усвоила книжки.

Как же всё наверчено-переверчено…

Как же всё наверчено-переверчено, на вопросы оптом с лихвой отвечено, все ошибки-промахи позамечено, на квадраты-полосы порасчерчено. Только как по линиям и квадратикам? Не по шкуре ж это нам, с-боку-бантикам, чистым перфекционистам, сиречь фанатикам. Без прикрас, без ретуши — правды нате-ка! И сидим, и давимся этой правдою, и казать стараемся, будто рады мы. Только краник капли свои отрядами сцеживает в чашечку необрядовую. Как же быть с неровною половинкою? С недопрорисованною картинкою. Долго протяну ли с прогнутой спинкою да с гудящей бездною серединкою? Мне ли всё мерещились тропы волчии, где двоих не свалят любые полчища, где тебя услышат, крича ли, молча ли, где недоговорки давно закончились?.. Я ль прошу нелепого-невозможного, божески простого, чертовски сложного, внутримиокардового-подкожного, непереступаемо-непреложного?.. Если так, то дай мне по шапке, господи! У тебя там ангелов извелось, поди, коим за житьём моим довелось следить. Да и сам ты что-то изрядно с проседью….

Вот что я тебе скажу, друже…

Вот что я тебе скажу, друже:
Заварили мы с тобой кашу.
Пациенту день за днём хуже,
Пациенту помирать страшно.

Пациент дрожит в углу койки,
Во внутрянке у него пусто.
Нам влепить бы за ЕГЭ двойки
По предмету «ОБЖ чувства».

Коль везде, куда ни кинь, вилы,
Далеко ли мы уйдём, милый?
Мы же думали, что мы — сила:
Два дебила супротив мира.

Снова камень впереди клятый,
Но теперь мы перед ним — двое.
Маринуемся в стальных латах,
Тренируем, мать ее, волю.

Может, морду из норы кажет
Легендарное зверьё «кризис»?
Или тот, о ком кричал Саша,
Пятилапые следы близит?

Или просто отсырел порох,
Изоржавились бока мины?
Если все-таки рванет скоро —
Далеко ли полетим, милый?

Царевна-лягушка

Твоя новая женщина хороша.
Она чешет волосы неспеша.
Зеленей берёзы её душа,
Солоней прибоя.

Ей отмерено времени до зари,
Под рукой агаты да янтари,
Не венчали грешную алтари
У костров с тобою.

Гребень пляшет над прядями ячменя,
Но чугун на золото не сменять,
Исподволь биение каменя,
Заползает стужа.

Провожаемый жаворонком-лучом,
Торопливо звякнешь в двери ключом,
Тёплый кокон прячет её плечо —
Просыпайся, ну же!

Но вопьётся мурашками пустота
От руки до самого живота.
Не боялся отроду ничерта —
Проберёт до дрожи.

Глянешь вдоль указующего луча —
На столе заплаканная свеча
Клочья точит с тщанием палача
Лягушачьей кожи.

«Пепел Клааса»

Говорят, ненавидеть учатся, ну а я
К дисциплине той неспособная нихуя.
Все усердно таранили ребра пеплом Клааса,
Я: «МарьИванна, можно выйти из класса?» —
И в Лето, куда вели дверь, гардероб и трамвай,
И стучались в груди отшлифованные слова.
Пробегала над спящим городом по лучу,
Зная, что медаль золотую не получу.
Сокрушалась мама: «В дворники же пойдешь!»,
Проклинала бабка беспутную молодёжь —
По программе надо на скорость точить кольё,
А дурища эта по дереву слёзы льёт.
На зачёте сдавали нормы плевков в глаза,
Я училась по-янкиному отползать.
Икебаны из смол и перьев ваяли классы,
Я, подняв фонарь, искала свои карассы.
Вышли в люди умеющие зуб за зуб —
Я, привычная, в сторону отползу.
Кто нагадил в душу, не дернув по факту слив,
Тех давно теченья сточные унесли.
Пусть им в жизни всё ладится хорошо,
Я про них, отползя, напишу стишок.

«Бродяги Дхармы»

Дымом тянет и черёмухой
Над согретой за день трассою.
Никон Аргусом недрёманым
В сотню глаз снимает-клацает.

Полотно в рулон катается
Не копытами — колёсами
Вороной шальной красавицы
Меж откосами белёсыми.

Кто ни в жизни не попробовал
Ветра дымного ушатами,
Предложите свою проповедь
Молодым и неушатанным.

Для того, чтоб исповедаться,
Надо наперво покаяться.
Путеводная Медведица
Талисманом у скиталицы.

Ни иконными окладами,
Ни аршинными распятьями
Не влекомы. Мирре-ладану
С дымным ветром не равняться бы.

С головы до пят безбожники,
От ума до сердца грешники —
Помесь быдла в мятой кожанке
С архимагами нездешними.

Коли нам с досадой скажете,
Дескать, вы, ребята, стрёмные —
Вам тогда дороги скатертью,
Нам же — дымом и черёмухой.

Год Крысы. Бездорожье на двоих

Сколько ты дорогами ни рыскай,
Главного не минешь перекрестка,
И всегда своя найдется Рыска
На любого крыса-переростка.

Косы заплетет из белой гривы,
В котелке заварит на ночь травы,
Скажет вдруг: «Какой же ты красивый!..»
(Кто красивый?! Я?! Сашие правый!)

Хоть святая простота весчанки
У тебя давно сидит в печёнке,
На душе нежданные печальки
Без наивной искренней девчонки.

Удилами вздернув губы Смерти*,
Развернешь её на узком тракте.
Кто б ещё терпел на целом свете
Кое-чей щетинистый характер?!

Паутиной тянутся дороги,
Полотном ложится бездорожье.
Поцелуй весчанской недотроги
Полусотни цыпочек дороже.

Ворот тяжеленный судьбоносный
Маленькой ладошке не по силам.
Но — к спине спиною белокосый
Держит бой безжалостный, крысиный.

Щепкой раньше, чем рассудок канет
В омут окружающих агоний,
На холодный неподъемный камень
Лягут рядом теплые ладони.

Тропы мерить стопами до срока
Хольга заповедала от века.
Каждому отыщется дорога,
Что творит из крыса человека.

Мало тех, кто променяет златы
На витые к окоему ленты.
О таких, уехавших в закаты,
После получаются легенды.

* Как ни странно, это имя ездового животного))

Лунная вода

Сон-трава колышется у крыльца,
Зверобой и мята — под потолком.
Меж людей давно не кажу лица,
Мытого полуночным молоком.

На подол росою рыдает сныть,
Всенощную мается козодой.
Листьями с дубов облетают сны,
Лунною пропитанные водой.

Не мониста звонкие по холсту —
Ягоды боярышника рудой.
Спеют сны брусничинами, растут,
Лунною наполненные водой.

Что ты позабыл под моим окном,
Над которым сойка свила гнездо.
Никому лицо не кажу давно,
Лунной омываемое водой.

За колени трогает сон-трава,
Из далёкой дали ведут следы.
Пришлому не вызовусь поливать
На руки пронзенной луной воды.

Ты, незванный, татем росу собрал,
Ты лесной тиши преломил хребет.
Тенью не твоей мрели вечера,
Сны во мхах алели не о тебе.

Но глаза сосновой коры теплей,
Что рыжеет отблеском летних зорь,
В уголках, как инеем на стекле,
Выпряденный лучиками узор.

Что тебя манило в моем краю,
Не спрошу. Входи. У двери не стой.
Протяни ладони, давай полью
На луне настоянною водой.

Побег из курятника

Земную жизнь пройдя до середины,
Я очутился на холсте картины —
Всё по фэн-шую: рама, гвоздь, стена.
Руном белеют вдалеке овечки,
Под деревом, чуть ближе — человечки,
И я, бельмом, по центру полотна.

Журавль застыл в поклоне над криницей,
Светило в небе масляно лоснится,
Сияя сквозь почтенный кракелюр.
Хотелку утолили не мою ли,
Подсунув бесконечное «В июле»?
Покой и воля — всё, как я люблю?

Чего б и не обжиться в пасторали,
Тем паче, для меня так постарались
Те, кто превыше всяческих цензур?
Мгновенье останавливали, так-то!
Без всех гемоглобиновых контрактов
И текста после звёздочки внизу.

Но — на траве картинной не сидится,
Над маковкой — чернильной кляксой птица —
Не гадит хоть, спасибо и на том.
И, обозрев еще раз панораму,
Я задираю ногу через раму,
Прощаясь с идиллическим холстом.

Пускай здесь до тепла, как до Китая,
Зато пичуги гадят и летают
Под крышей ледяного мартобря.
И те, кого морозы не согнули,
В одно из утр окажутся в июле,
Исчёркав прежде пол-календаря.

Буридановы страдания

Любят всяких: высоких, низких,
Серых мышек и чёрных кошек,
В длинной юбке, в блестящей коже,
Будь они хоть на что похожи —
Мудроженщины, феминистки…

Любят всяких: богатых, нищих,
Покемонов и аполлонов,
Многоопытных и зелёных,
Из Бобруйска, из Барселоны,
С косяком, с молоком, с винищем.

Любят всяких, да вот загвоздка —
Будь ты трижды жан-клод-вандаммом,
Но конкретно вот эту даму
Привлекают гиппопотамы —
Бочка силы без ложки мозга.

И хоть вся из себя принцесса,
Волос светел, объемны перси,
Этот парень в спортивном джерси
С коротышкой горланит песни,
А к тебе, всей такой чудесной,
Хоть ты лопни и хоть ты тресни,
Ни почтенья, ни интереса.

Что ж, наполним и сдвинем чаши
В междупраздничном интервале,
Чтобы наши зазнобы-крали
С теми, что нас повыбирали,
Совпадали как можно чаще.

Не-романтика

Я хотела с тобой роман,
О которых томов без счёта.
Как у всех что ни есть Дюма
В златобуквенных переплетах.

Под которыми кровь-любовь,
Кони, шпаги и кринолины.
Чтобы книга о нас с тобой
Оказалась на диво длинной.

Взгляды искоса, жар ланит,
Строки тайных ночных посланий —
Всё, что барышень столь манИт
Под обложкой таких изданий.

Мучал страх: если дочитать
Заключительную страницу,
Не останется ничерта,
Все закончится, завершится.

Потому что любой роман,
Сколь угодно очешуенный,
В водевиль превратят домА,
Сжав на горле ладони-стены.

…Дни плели макраме недель,
Год, как шкуру, менял сезоны.
Окружали нас в темноте
Зарифмованных сказок сонмы.

Странно было б их не писать,
Греясь солнечными глазами.
Я глядела тебе в глаза —
И слова приходили сами.

Мир берет меня на слабО,
Я не верю его угрозам.
Не хочу романа с тобой —
Все романы — всего лишь проза.

Ёлка

Кофе, монитор, клавиатура.
«Был в сети в семнадцать тридцать семь.»
Нет, она не маленькая дура.
Кажется. Не дура. Не совсем…

Был в сети, но для неё ни слова,
Значит ли — слова не для неё?!
Пальцы пишут… и стирают снова.
Не совсем же дура, ё-мое.

Отженись, больная паранойя!
Черепушка — как кипящий суп.
Как понять: она банально ноет,
Или всё же насрано в лесу?..

Coccinella septempunctata

Я из рук твоих принимаю февральский лед.
Обжигает он, как топленый текучий воск.
Кто игру творит, тот от старости не умрет.
У жука жетон батальона летучих войск.

По надкрыльям крап — ровно пепел поверх углей.
У духовных скреп год от года слышнее скрип.
Без игры игра — что нелепый парад-алле.
Не подходит креп, коли вышел не гроб, а грипп.

Кто летел стремглав — мелкой точкой да в океан.
Кто шагал по льду, не всегда по нему дошёл.
Я ли не стрела, мне ли в кочке готов курган?
На юга пойду, до весеннего «хорошо».

Будет плакать лёд, выцветать на багряном крап,
Застарелый грипп откочует за рубежи.
Как стрела в полет, понесётся моя игра,
Янтарем внутри затепляя свечу за жизнь.

Зима во мне

Во мне зима, как в чашке стылый кофе,
Что рук ничьих, увы, не отогреет.
Ползущий к Фудзи, приползет к Голгофе,
Мечтающий о рае — к батарее.

Во мне зима, она течет по жилам,
Как ледяное крошево по руслам.
Неспешно, тяжело, неудержимо,
Встречая сердце айсберговым хрустом.

Во мне зима. Подобные бамбуку,
Торосы между рёбер прорастают.
Под языком всего четыре буквы,
Палитра — сплошь оттенков горностая.

Зима во мне в продрогшем этом доме
Озябшие колени поджимает.
Представить тщится что угодно, кроме.
Зимует зиму. Мается по маю.

Назад Предыдущие записи