Побег из курятника

Земную жизнь пройдя до середины,
Я очутился на холсте картины —
Всё по фэн-шую: рама, гвоздь, стена.
Руном белеют вдалеке овечки,
Под деревом, чуть ближе — человечки,
И я, бельмом, по центру полотна.

Журавль застыл в поклоне над криницей,
Светило в небе масляно лоснится,
Сияя сквозь почтенный кракелюр.
Хотелку утолили не мою ли,
Подсунув бесконечное «В июле»?
Покой и воля — всё, как я люблю?

Чего б и не обжиться в пасторали,
Тем паче, для меня так постарались
Те, кто превыше всяческих цензур?
Мгновенье останавливали, так-то!
Без всех гемоглобиновых контрактов
И текста после звёздочки внизу.

Но — на траве картинной не сидится,
Над маковкой — чернильной кляксой птица —
Не гадит хоть, спасибо и на том.
И, обозрев еще раз панораму,
Я задираю ногу через раму,
Прощаясь с идиллическим холстом.

Пускай здесь до тепла, как до Китая,
Зато пичуги гадят и летают
Под крышей ледяного мартобря.
И те, кого морозы не согнули,
В одно из утр окажутся в июле,
Исчёркав прежде пол-календаря.

Буридановы страдания

Любят всяких: высоких, низких,
Серых мышек и чёрных кошек,
В длинной юбке, в блестящей коже,
Будь они хоть на что похожи —
Мудроженщины, феминистки…

Любят всяких: богатых, нищих,
Покемонов и аполлонов,
Многоопытных и зелёных,
Из Бобруйска, из Барселоны,
С косяком, с молоком, с винищем.

Любят всяких, да вот загвоздка —
Будь ты трижды жан-клод-вандаммом,
Но конкретно вот эту даму
Привлекают гиппопотамы —
Бочка силы без ложки мозга.

И хоть вся из себя принцесса,
Волос светел, объемны перси,
Этот парень в спортивном джерси
С коротышкой горланит песни,
А к тебе, всей такой чудесной,
Хоть ты лопни и хоть ты тресни,
Ни почтенья, ни интереса.

Что ж, наполним и сдвинем чаши
В междупраздничном интервале,
Чтобы наши зазнобы-крали
С теми, что нас повыбирали,
Совпадали как можно чаще.

Не-романтика

Я хотела с тобой роман,
О которых томов без счёта.
Как у всех что ни есть Дюма
В златобуквенных переплетах.

Под которыми кровь-любовь,
Кони, шпаги и кринолины.
Чтобы книга о нас с тобой
Оказалась на диво длинной.

Взгляды искоса, жар ланит,
Строки тайных ночных посланий —
Всё, что барышень столь манИт
Под обложкой таких изданий.

Мучал страх: если дочитать
Заключительную страницу,
Не останется ничерта,
Все закончится, завершится.

Потому что любой роман,
Сколь угодно очешуенный,
В водевиль превратят домА,
Сжав на горле ладони-стены.

…Дни плели макраме недель,
Год, как шкуру, менял сезоны.
Окружали нас в темноте
Зарифмованных сказок сонмы.

Странно было б их не писать,
Греясь солнечными глазами.
Я глядела тебе в глаза —
И слова приходили сами.

Мир берет меня на слабО,
Я не верю его угрозам.
Не хочу романа с тобой —
Все романы — всего лишь проза.

Ёлка

Кофе, монитор, клавиатура.
«Был в сети в семнадцать тридцать семь.»
Нет, она не маленькая дура.
Кажется. Не дура. Не совсем…

Был в сети, но для неё ни слова,
Значит ли — слова не для неё?!
Пальцы пишут… и стирают снова.
Не совсем же дура, ё-мое.

Отженись, больная паранойя!
Черепушка — как кипящий суп.
Как понять: она банально ноет,
Или всё же насрано в лесу?..

Coccinella septempunctata

Я из рук твоих принимаю февральский лед.
Обжигает он, как топленый текучий воск.
Кто игру творит, тот от старости не умрет.
У жука жетон батальона летучих войск.

По надкрыльям крап — ровно пепел поверх углей.
У духовных скреп год от года слышнее скрип.
Без игры игра — что нелепый парад-алле.
Не подходит креп, коли вышел не гроб, а грипп.

Кто летел стремглав — мелкой точкой да в океан.
Кто шагал по льду, не всегда по нему дошёл.
Я ли не стрела, мне ли в кочке готов курган?
На юга пойду, до весеннего «хорошо».

Будет плакать лёд, выцветать на багряном крап,
Застарелый грипп откочует за рубежи.
Как стрела в полет, понесётся моя игра,
Янтарем внутри затепляя свечу за жизнь.

Зима во мне

Во мне зима, как в чашке стылый кофе,
Что рук ничьих, увы, не отогреет.
Ползущий к Фудзи, приползет к Голгофе,
Мечтающий о рае — к батарее.

Во мне зима, она течет по жилам,
Как ледяное крошево по руслам.
Неспешно, тяжело, неудержимо,
Встречая сердце айсберговым хрустом.

Во мне зима. Подобные бамбуку,
Торосы между рёбер прорастают.
Под языком всего четыре буквы,
Палитра — сплошь оттенков горностая.

Зима во мне в продрогшем этом доме
Озябшие колени поджимает.
Представить тщится что угодно, кроме.
Зимует зиму. Мается по маю.

«Трудно быть богом»

Кружевом шиты черные панталоны,
Кружка с утра отравой полна до края.
Это непросто — слыть благородным доном,
Прочее всё до времени забывая.

Было ли что-то где-то до Арканара?
Кажется, прежде звали тебя Антоном.
Тот, кого служба трону не доканала,
Может считать себя благородным доном.

Пей с мудаками, хлеб преломи с мерзавцем,
Вместе со стоном вырви секрет у шлюхи.
Быть — или все же каждый момент казаться?
Хуже ножа при дворе убивают слухи.

Что же, Румата, чувствуй себя как дома.
Богова трудность — не по-людски большая.
Так почему бы двум благородным донам
Не пригубить эсторского урожая?!

Король на пороге

И когда он придёт, неожиданный и невозможный,
Отпирай ему двери, не спрашивая пароль.
Замирай на пороге — без слов, без дыханья, без кожи.
Ты ждала мыловара, внезапно пришёл король.

И когда он придёт, грей не ужин ему, а ладони —
Снег и лёд на вершинах, в истоках горных дорог.
За плечами зима — ей не выжить в натопленном доме.
Стылый ветер бессильно царапает твой порог.

Он придёт для того, чтобы вновь уходить раз за разом.
Возвращаться и снова в седую стынь ускользать.
Но в пути оберегом ему три нефритовых глаза —
Недотрога-луна и земные мои глаза.

Ниагара

И нам, манимым пропастью во ржи,
Не ведать в этом мире продолженья.
Признаем же победой пораженье —
Вода бежит, где камень не лежит.

А за окном — слова плечом к плечу,
Ползущие в нигде из ниоткуда:
Закончилась лицензия на чудо.
Лимит исчерпан акционных чуд.

Две ноты в абсолютной тишине,
Коробятся секундным диссонансом.
Но длятся, тешась эфемерным шансом
Инакой композиции в окне.

В тридцать пять понимаешь — мама права не во всём…

К двадцати пяти понимаешь: Мама была права. 
Не сиди до утра, не вырастет сон-трава 
через несколько лет в овраге сухих извилин.
Мы бунтовали, не верили и язвили.
И теперь я, проснувшись, пью залпом морковный фреш, 
И семь раз поморщишься, да тыквенный супчик съешь.
И зачитываешься здоровой поваренной книгой.
Не хочу знать, как вкусен бургер из Бургер Кинга….
Стефания Данилова 

В тридцать пять понимаешь — мама права не во всем.
Но куда ценней посиделок здоровый сон.
Вместо пива — какавушка, вместо картошки фри —
Отварная курица, дьявол ее дери!
Носишь шапку, перчатки, теплющие сапоги —
Не на шпильке, на два размера больше твоей ноги,
Чтобы влезли вязаные, козьей шерсти, носочки внутрь,
Потому что придатки и почки тебе не вернут.
Не кидаешься в омуты, мостов не палишь дотла,
Не кочуешь по койкам, тщетно ища тепла.
Возвращаешься — даже в пятницу — к девяти.
Потому что зачем куда-то тебе идти,
Потому что зачем к кому-то тебе идти,
Если дома — Дом. Там ждут тебя к девяти.

Лебединая дорога

Нащупав ветер, трепещет крыло дракона.
Ладони моря ласкают бока, покорны.
На целом свете не выдумали закона,
Что тем указ, чью судьбу выпрядали Норны.

На звонком тинге любой меченосен ясень.
На этой палубе каждый другому равный.
Силён противник, но тем ли его бояться,
Кого на пир поджидают чертоги Хравна.

Взбивая пену от фьорда до небоската,
Свирепый Эгир распашет поля тюленей.
Лебяжье-белой — к ногам серебро и злато,
И снова падать праматери Ран в колени.

Соленых капель без счета впитали щеки —
И рыбьи зыби делились, и буря копий.
Когтистой лапе второго потомка Локи
Коня волны не замедлить в его галопе.

Покуда целы, на всех лишь одна дорога,
Где чада вод неприступные жрут утёсы.
Лебяжье-белая ёжится у порога,
Из года в год всё сильней серебрятся косы.

Орёл

Розенкранц и Гильденстерн

Нет, мне не нужно клятвы любить всегда.
Я атеист и в мифы давно не верю.
Лишь об одном прошу: не скажи мне «да»,
Если почуешь отзвуки «нет» за дверью.

Я и сама, привыкши сжигать мосты,
«Вечность» слагаю из четырех ледышек.
Я заклинаю: не говори мне «Ты»,
Если поймёшь, что больше не мною дышишь.

Птица-синица в этом Днепре по клюв.
Птица-орёл верхом на монете скачет.
Пообещай мне не говорить «люблю»,
Если монета выпадет вдруг иначе.

За-3о

Нам всем глубоко за тридцать,
Кому-то уже под сорок.
Я взглядом утюжу лица —
Ведь совы — не просто совы.

Вот эти не верят сами,
Что их позабыло время.
А этот был с волосами,
А ныне морозит темя.

А эту я помню феей,
Летяще-звеняще тонкой,
В прокуренный мрак кофеен
Роняющей луч неонкой.

Вещали, пока водица
По капле фасады точит:
Всему дано измениться,
Но мы не менялись точно!

Я грезила, будто влипла
В момент, словно Соня в чайник.
Вела себя несолидно,
Водицы не замечая.

Но каплющая водица
Смывает слащавый морок.
Нам всем — далеко за тридцать.
И вскорости будет сорок.

Весна в Венгерберге

Всех троп не пройти, все дороги не тронуть копытом,
Мечами не выкосить скверну на целой земле.
Но он не философ. И он не оставит попыток —
Достало бы сил и с лихвою отпущенных лет.

В пыли сапоги, полоса запеклась на предплечье.
На сей раз — чужая, случается — меньше везёт.
Подобным ему не досталось любви человечьей:
За звонкие орены, дескать, готовы на всё.

Для черни он нелюдь, насмешка над божьим твореньем.
В глаза — не осмелятся, в спину же — не привыкать.
Но снова весна, и над городом запах сирени,
И сердце, не хуже кобылы, пускается вскачь.

Молва припечатала — выродок, а на поверку —
Не вытравить травами душу по самое дно.
Внезапно любая дорога ведёт к Венгербергу
И к дому с желтеющим в ночь леденцовым окном.

Скучают клинки, притулившись в углу у порога,
Небрежный ажур оттеняет серебряный блик.
Стенает спина у бывалого единорога,
Ей вторят утопцы, не в такт подвывая вдали.

И те, кто клеймил, как один, не признали бы, глядя,
Как жмурятся желтые не по-кошачьи глаза,
Когда осторожные пальцы уверенно гладят
По спутанным всеми ветрами седым волосам.

Красная нить

Древний тольтек, резная личина Перуна,
Бронзовый Шива, что держит весь мир на плечах,
Нордлингов сын, чью жизнь правят мудрые руны,
Воин из Асгарда с молнией вместо меча.

Кем бы ни слыл, я снова тебя узнавала.
Мы — красной нитью, а жизни и смерти — канва.
Стелется холст. Узор заплетется сначала,
Чтобы мне снова и снова тебя узнавать.

Наследство

Бойся зеркал, леди Теххи, не в шутку — бойся.
Не потеряешь много, «с твоей-то рожей».
Тот еще демиург был затейник Лойсо —
Не отражаться, лишь отражать ты можешь.

Что с зеркалами будет, все знают с детства,
Если одно в другое хоть мельком глянет.
Вот и не стоит, леди, туда глядеться —
К Нуфлину вечности, лучше спокойный глянец.

Надо оно тебе: каждый зрачок — Хумгатом,
До горизонта всех что ни есть событий?!
Лойсо на что уж слыл всемогущим гадом,
Сам не осилил из лабиринта выйти.

В зеркале зеркалу, леди, себя не видеть.
Это почти как будто исчезнуть вовсе.
Метаморфозы — не те, что кропал Овидий,
Те, что наследство горе-папаши Лойсо.

Смелая девочка, ты не боялась боли,
Гроз, пауков, теней в закоулках спальни.
Только растаять в море крупинкой соли,
Только забыть себя в глубине зеркальной.

Так и какого менкала, поведай, леди,
Ищешь повсюду блеск серебрёных стекол?
Или считаешь избитый финал трагедий
Лишь ремеслом актёришки-недотепы?

Что тебе в этих холодных блестящих штуках,
Только и ждущих, кого б показать уродом!
Тут вот добылось… Дай-ка мне, леди, руку…
Это — янтарь. И он не отсюда родом.

Тысяча и одна

Растекалось по жилам золото,
Раскаленное добела,
Било в голову хмелем-солодом,
Перья клеило, что смола.

В поле лотосовом пожарище —
Всякий аленький лепесток.
Селенитового ножа еще
Не извлек многорукий бог.

Ослепленная, птица вещая
Скроет веждами жар очей.
Не божиная — человечая,
Одна тысячная из ночей.

Недетская сказка

Говорили тебе — не ходи, не трогай, не отпирай.
Там — калитка в Нифльхейм, а вовсе не двери в рай.
Коль достались ключи от укромной дверцы в лесной глуши,
У замка ты звенеть не радуйся, не спеши.
Только стержень ключа потревожит лоно того замка,
Будет доля твоя безрадостна и горька.
Да и путь до него стережет опасностей частокол,
Нелегко уцелеть, идя туда, нелегко.
Если девять смертей стороной минуешь, не зацепив,
То десятая ждет под лесницей на цепи.
У одинадцатой тихим омутом зелены глаза.
Заглядишься хоть раз — не вспомнишь пути назад.
А под самым крыльцом на стальном щетинящемся кусту
Жемчугов и камней тугие грозди растут.
Говорили тебе — тех камней, жемчужин не рви с куста,
Пусть останется горсть навеки пустым-пуста.
Это лучший удел, чем пропасть в горючий осенний дым,
Чем глазами хлебнуть зеленой лихой воды.
И когда по зиме полотном укроют снега жнивьё,
Все, кто помнил тебя, забудут имя твое.
Говорили тебе — не ходи, послушай, остерегись!
Но туман украдет, укутает все шаги.
Выпивает следы жадный мох, глаза твои зеленя.
На груди подо льном чуть слышно ключи звенят.

Соколиная охота

С синицей просто — синице довольно хлеба,
Синичья бытность — линейная, как турникет.
А кречет из раза в раз улетает в небо
И снова спускается к ждущей его руке.

Сложней с журавлями — журавль, бонвиван и денди,
То клюв воротИт от невестящихся лисиц,
То вновь перед ними шеей змеиной вертит…
А кречет в зените заветным крестом висит.

Эстетским душам порой подавай павлинов —
Палитры яркость — отрада меж серых дней.
А что павлину раз плюнуть их клюнуть в спину —
На то он и шик, чтоб не спрашивать о цене.

Базис лебяжьего имиджа — благородство,
Плевать, что за ним — только славный мясной обед…
Рука протянута. Сверху легко и просто
Спускается кречет и кличет меня к себе.

Лазейка в лето

Мне снилось, что снова лето,
Что снова гуляю в платье.
В кармане хрустят билеты,
А в пятницу будет пати.

Я снова пишу куда-то,
Где ждут моего ответа.
И вечер слегка поддатый,
И полной охапкой — лето.

И ночи — ещё короче,
И каждое утро — праздник,
И россыпью многоточий
Любая дорога дразнит.

Проснулась — а лета нету —
Не даст ошибиться дата.
Но снова пишу куда-то
И летнего жду ответа.

Назад Предыдущие записи