Безликая икона Воина

Пережеванные звуки, нелепые, выплюнутые, выхарканные из изнаночной мясорубки. Песчаный ультразвук ссыпающихся от ветра, дюн, вечная пыль в холодных пустошах на закате после взрыва, где всё сгорает дотла, превращаясь в прах, зыбучий песок, где ничто не способно выжить – таким я вижу финал в чёрно-белой череде чертежей.

Иногда, рядом с тобой, я чувствую себя как на исповеди с обдолбанным Иисусом. Ты меня слышишь, но ты не здесь, твоё тело погружено в транс. Ты плывёшь в гондоле по холодному, чёрному Стиксу, оставляя за собой руины возгоранием нимба. А я – тёмная от нефти и грязи, вода, я черна внутри. Ты сжигаешь на себе терновый венец, выпуская в воздух переработанный залп. Это наш ночной ритуал с разжиганием дыма. Я держусь руками за кафель и выдыхаю в ночь, прямо на юг, к созвездиям, что цепляются за каркасы зданий.

Я – рукоять света. Я – меч. И стрела. Из пласта Изнанки вхожу в реверс-поле. Как приём? Выблевал и принял. Пошёл дальше, и стал совершенством. Это наше священное писание. Страницы апокрифа. Между нами — только чёрные лепестки мёртвых косточек. Они – два брата. И каждый выражает суть. Я – грузовик, застрявший на мостовой. Я – кающийся закат на рассвете, слишком дождевое, скользкое стекло, ледяной узор. Читай меня, как песнь перьев. Никто не переплюнет наши иконы по технике изящности и мерзости. Пальцы выпачканы краской, и налипшими на них, белыми перьями. Комья грязи и плоти – всё перемешано, не известно, где чьё плечо. Потрошу себя, что есть мочи, а где-то рядом – гул бензопилы.

Хрустальные лепестки поют, журчат свою славную песню. Выжала из себя все соки, фантанируя восхищением, а теперь мучаюсь и распадаюсь. Я высыхаю так стремительно и быстро, как моя мёртвая мать, как старая табуретка, как детский горшок, карусель, бардовый паркет – как что-то безысходное и больное. Я стала вечностью, пустотой, стала инеем на устах, как печать. Все наштрихованные стены страха ломаются. Я – оперный балет. Я работаю под прикрытием. Смерть побывала здесь так, будто её вдруг вымели и увезли, как мусор. Осталась только атмосфера покинутого.

Белое пёрышко – символ чистоты, но только не для меня. Сегодня я наблюдала за тем, как рождался рассвет, как он светил в окна, образовывая подвижные картины в рамках, голографические налёты утра. Солнце взошло над Его головой словно нимб. Искра заложена внутри, как часовой механизм, что вот-вот оттикает секунды до взрыва. Москитные сети опущены на экран, как забрала, не подглядывай. Отражённые тени деревьев колышутся в твоём твиттере. Отвори диалоговые окна, на дворе новый мир. Пальцы мелькают над клавишами, собирая пыльцу. Холод, холод и лёд. Прострация. Вечность. Я спрятала похоть в чёрных одеждах, отгородилась от себя балахонами, вытканными из тьмы. Я утёрла их слёзы затмением. Все связано одной большой цепью. Ты должен просто понять схему, признай факт, что это незаконно. Чувствуешь, как импульсы проходят сквозь тело, как ты поглощаешь сквозь машины энергию? Ты теперь обновлен, выпуская клубы дыма в лазерных всполохах. Безликая Икона Воина.

Я вбрасываю в мёртвый эфир свой ритуальный танец под The End, Моррисона, и как мухи на мёд, зрители начинают стекаться к моему сквозящему, сквозь мониторы, безумию, они застыли, завороженные, как змеи пред заклинателем, не способные выдавить ни слова, ни звука, ни звона монет, они молчат, пригвождённые к своим креслам, глазами – к сенсорам и плазмам, застыли в недоумении, соляными столбами, проглотившие аршины. Они не могут понять, что же за сила, какой магнетизм их упорно не отпускает. Я же беснуюсь, с каменным лицом, и головой, покрытой полотном, я – ожившая, безликая икона, исполняющая свой последний танец, на углях покорёженного бессонницей, рассвета. На углях их потухшей славы я зажигаю новый огонь. Символично, на заставочном кадре – закат или восход солнца, кроваво-ржавый, символично – за окном пробужденьем шумит город, сигналит, я беснуюсь в первобытном экстазе, как воин, совершающий свой последний танец, единственным зрителем которого является только Смерть. Символично – смерть рабочей смены и смерть эфира, This is the end, beautiful friend, this is the end, my only friend, the end. К кому обращался Моррисон, когда стоя спиной к зрителям, он видел собственную смерть в ванной? К кому обращён мой утренний танец, если не к Тиамат?

Я поглощаю энергию своих зрителей, изящные руки, в плотно облегающих, чёрных, высоких перчатках, совершают дикие, необузданные пассы, я вхожу в резонанс с музыкой, словно вхожу в кислотный трип давно умершей легенды. Я – тоже легенда. Я – вымпел. Я – мразь. Я – безликая икона воина, что исполняет на рассвете свой последний танец под песню с названием «Конец».

Безликая полночь преображения обернулась рассветной свастикой, и понеслась накатом в широкоформатное, опоясывающее восприятие города.

Мы – одни из тех, кто поймал эту волну – испившие из источника, сила которого уже утрачена, я – венец эры Водолея, воплощённая суть, воплощаю игру, что длится целую эру эпохи бессмертия, я вождя своего зачала – сама в себе – сеть, сама по себе – единое и иное, среди обломков кораблей, на которые не могу взойти более. Я есть слово. Я есть зачатие. Я есть творец, светоносный отец-демиург.

И мёртвые волны эфира оживают, колеблются, я вхожу в резонанс онлайн, мои руки жадно и скользко ловят своей цепкой, утончённой хваткой чужое повышенное внимание и обращают его в силу, что покалывает напряжением на кончиках пальцев, гудит в ладонях, потрескивает статикой вдоль позвонков. Я позволяю им смотреть это шоу, оно словно бы не для них, это шоу для Шоны, что глядит на меня с экрана, шоу для нашей Богини, для единственного союзника.

Я стала для них облаткой, ради которой они корчатся от боли и мастурбируют. Я поглощаю силу их семени, впитывая в себя нерождённых. Для энерго-информационных волн не существует пространства, становясь частицами, они мгновенно достигают моего воплощённого намерения, и врастают в него, будто в кожу, статика сияет надо мной божественным треском.

А когда всё кончается, мне просто хочется выблевать эти дни, исторгнуть их не из памяти, а из тела. Да, они на меня молятся, да, они для меня мастурбируют, да, они кончают в мой профиль, на моё цифровое лицо, и я чувствую соприкосновение морф, мне не влажно, не мокро, мне похуй. Я – отстранённое отождествление с иным форматом. Я – иное письмо, иное писание, иная комната, иная дверь, я – портал в тайное – заглянул и тут же отпрянул. Моя пряная мастурбация – пропасть, посмотреть и пропасть. Пусть пишут, я всем отвечу, я – матьего, мать Тереза в виртуальном публичном доме.

Выходя из эфира своим финальным, безумным танцем, полным экспрессии, я знаменую конец периода этой дрочки.

Пусть вожделение правит вожделёнными, пусть экстаз наматывает спирали вокруг моих стержней, мой мессия спасает меня каждый раз, когда моя чёрная нефть течёт по маточным трубам эфира, зараженного моим вирусом Хаоса.

Криодип

Ты же знаешь, Искра что плохие девочки плохо заканчивают?

Тебе до сих пор кажется, что это круто, ты ведь сидишь и дрочишь на свой технопротрет в пиксельной раме.

Твои разводы, копья, чёрные руки.

Мы бежим вперёд покуда нас не захлестнет синхронный оргазм, это так просто, это как конфетти, ядерный букет.

Ледяных

Снов

Это просто отливки на воск с сетевой привязкой.

Ты видишь, как они разом блюют в целлофановый букет

Как они мастурбируют и сжимают упругие ягодицы.

Их тело идеально, жилистое и мощное, при этом, чрезвычайно кажущееся хрупким, ты знаешь, что нужно делать.

Воин поступает только так

Он идёт вперед

И использует свои методы

Докажи, что ты достоин бога, что бы он не сомневаясь взял тебя под своё крыло а не насмехайся над ним.

Вернёмся к плохим девочкам. Это не те, что попадают в рай, скорее на кладбище или за решетку.

Но у Квинтэссенции Праха была другая смерть.

И другая судьба.

Та, которая была плохой девочкой, встретила плохого парня.

Слишком много сомнений, слишком мало огня.

У всех есть такие экранчики, и каждый смотрит свое кино, свой сериал из собственных мыслей, но есть мысли нелегальные, запретные, и есть те, кто ими торгует, они специально отправляют людей в криогенное плаванье, или криодайвинг как они говорят, криодип.

Криодипы заряжены криогеном под завязку, пользуйся, не хочу, но когда-нибудь топливо иссякает и криодипы нужно зарядить новым.

Так началась история вознесения апокрифа из небытия, Трансмистическая Одиссея.

И мы — красное звено в этой цепи, мы как почки или лёгкие, но в любом случае, парные органы.

Мы слиты как синхронный оргазм, как провалившийся в прокате, фильм, возможно киношедевр, а возможно и полное дерьмо, в любом случае это то, что не выдержало никакой критики, его просто не поняли, или поняли слишком буквально. Просто не допустили.

Дерзкие, резкие и холодные, плохая девочка и ее сон, Шона и Искра.

Квинтэссенция Праха.

Каждая деталь в этой цепи имеет место на случай, но мы красные, как первые менструации в рождество, как пролитое вино, называй меня так, чтобы никто не понял

Спрячь меня.

Она исповедовалась отцу и стало легче, даже стало страшно, это был особый разговор, будто последний.

В моём карманном мире есть столько вселенных, что тебе не сосчитать.

На, смотри нелегальные мысль, нюхай эту пыльцу, вдыхай накал страсти.

Смотри кино, вторгайся в их личный мир.

Исследуй его, ныряй в чью-то то пропасть в риал тайме.

Вовлечённость.

Холодное топливо, холодный расчёт и никаких иллюзий.

Боишься безумия? Так вот оно, смеётся тебе в лицо, вызывая страх, вызывая риск, трах.

Входи в меня сладко и рвано на рассвете, как целлофан.

Мои тайные помыслы дышат тобою.

Наши нелегальные мысли занесло вирусом в реверс.

Если ты снимешь моё лицо, я выверну его наизнанку.

Я стану запретной игрой для чужих детей.

Они порвут за меня глотки, как псы.

А потом же и сожрут.

Распнут

Приняв мертворождённую еду синтетического шамана, ген Скрипача.

Стал ГНЕВОмеченным, сильным, светлым, стойким, с тёмной равной личиной, причиной вечной.

Алая степь вспышек с факелом.

Арендуй меня, как личное пространство, торгуй собой и получай бонусы, пусть другие боги посмотрят на бога.

В каждом спят вышки, разъёмы, сигналы в мозг

Нелегальные мысли

Большинство грешило ими, большинство пугалось.

И поэтому было несколько уровней дипа.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ….

Инкубационный лимб

Снимки сгущались. Слишком большое количество выплесков, высеров, выбросов. Это мои выкидыши, они всегда кровоточат правдой. Их оторвали от живого, а это – просто градиент, изнасилованное время. Обведи мелом прошлое. На деревянном полу оно сгнило и сдохло, а затем я сожгла эту гниль. Старая увядающая бабочка на кружевной оборке. Здесь углы встречаются с зеркалами, и разводятся, как мосты. Здесь мир напрочь, наотмашь, ветром бьет в цифровые окна. По венам течёт оптоволокно. Корпоративная маточная труба среди пустых номеров мира. Немая стерильность химии на белом листе, чистая и пустая. Мир это коробка потребления. Конструкция, обмазанная мёдом, и мы липнем к ней, словно мухи. Мир – просто коробка звуков, смешанных в один коктейль, набор команд, пропущенных через марлю времени, упавшей трупом чайного пакета тебе в чашку. Мы поглощаем время, а оно поглощает нас. Жми на корень и может тогда выдавишь. Этот мир – проповедь. А ты – тетрадь, по тебе пишут. По тебе оставляют пятна.  Я хочу умыть целлофаном их лица и задушить. Я хочу быть на вершине, хочу, чтобы они узнали, чтобы восхищались моим собственным высером, чтобы они были им заражены, как компьютерным вирусом, чтобы он разъедал их. Я хочу, чтобы мои мысли стали нелегальны, как спайс. Я – дилер  нелегальных мыслей, вещающий на страницах своей Книги Хаоса. Моя муза – это я сам. Моё высокомерие разрастается, я поклоняюсь сам себе, как божеству. Я рождаю в мир только оргазмирующий поток, и они будут им причащаться. Они будут пить мои электронные мысли, и загружать  их через электронные иглы непосредственно в мозг. Катодные электроды, панцирные сети, плацебо. Шлифовка картоном. Развороченное нутро, слетевшее с катушек и тормозов.  Для меня этот документ – как корзина, или грязное бельё, которое я попутно перестирываю несносным взглядом. Взгляни сквозь виртуальные окна, и ты увидишь, как мир медленно разлагается в эпохе потребления. Искусство мертво, его убил культ массового образа личности, в которую заложен на перифериях инфолимба стирающий, искомое дно личности, исходный изнаночный код.  Наш инкубационный лимб. Наш информационный хлеб. Кормитель наш. Простреленные рассветы. А потом закат расстреляет стену. Я хочу, чтобы вы съели эту отрыжку, хочу, чтобы вы ею захлебнулись. Моей морской пеной, отрыжкой океана, морем моей страны. Ракетное топливо разгоняет криогенную капсулу.

Последний кадр мира

Мы просто начали падать вверх, чтобы не попасть в переработку. Каждого из тех, кто является частью системы, рано или поздно отправят на скотобойню, только в свободной стране ты бы был ветеран – а здесь ветеранов – в утиль, своё отслужили – прощайте, цветы на могилы кладут.

Прибавь огоньку, я сейчас расскажу, как это бывает — сперва мы общаемся, а затем я записываю наш разговор, я — запоздалая стенографистка никому не нужной газеты, в день независимости всеми позабытой страны, вы – в моём обзоре.

Кровье молоко в осадок сливай, сдои с груди девственницы, выпей менструальную кровь на приёме у Кроули.

Дни ночью латают… лактают нас…

Хассан-ибн-Саббах – Ханас – Иблис

Джинов просто облагородили до уровня ангелов, имена бога все исказили, упростили образы, заменили несколько лиц. Джины разбили бутылки. Разлили вино виновное.

Вот и вся ваша религия – падаль! Это просто красивая сказка, которая вовсе имеет другой смысл, смысл, чтобы отвлечь от главного, метафорами увлечь в ложный путь – библия — книга дьявола, божья страница, согласованность, это просто игра в одиноких героев, у которых на кону пустота.

Замотаны в холокост звёзды, теперь ваша очередь гнить

Мир-труд-май-миф-труп-кайф

Пыль

Мне кажется, что мир рушится на моих глазах, я вижу, как он крошится мраморными осколками. И что мне делать? Просто смотреть, как он разрушается, или действовать?

Я никогда ещё не ощущала себя такой бессильной, словно проснулась, вернулась в реальность после глубокого сна, после грёз, в грозовую зарю. Росою влетела.

Эмоции сжались в какой-то сложный и нечитабельный формат, но затем случайно ко мне попал активатор, и всё изменилось. Всё изменилось после того, как мы отправились на Изнанку в тот самый закат. Всё, что я увидела, было реальным. Слишком резко вошла в этот новый, очищенный порошок, который мы получаем тайной доставкой из Архипелага. Он просто уносит.

Помню, как всматривалась в поле сухих подсолнухов, и узрела там маску с плеча. Само ощущение ускользало от меня, я до сих пор помню его на вкус, но не знаю, как выразить, оно словно за стеной, словно медное, не проявленное, словно негатив, словно плёнка, изнанка плёнки – серое и безвкусное, что-то ушедшее, наблюдаемый мною, миг, был величествен и прекрасен, но он был уже пуст, очищен от всего эмоционального слоя, очищен от боли, он – кора, счищенная с дерева, он – лишь пучок тродов.

Мои холодные плечи покрылись зарёй.

Чёрная пыль обмундирования, слишком грубо, глупо и глубоко, глухо, голубой глас, прострация солнца, пространство, вариативные связи, сопряжения — глубоко проросли на тродовом дереве, город, что на конце пальца застыл, тает росой, пресвятой, что-то в глубинах молчит, ждёт своего часа, а я хочу сопряжения, всего лишь сопряжении, чтобы ты меня понимал, чтобы слышал дань, длань, даль мою.

В тот миг я осознала всю фантомную боль мира, боль от его отсутствия. Вся эта вера превращается в пыль, когда ты понимаешь, кто и за кем в итоге стоит. Мир окунулся в свою пустоту.

Мы постарели, чёрт, за это время мы так постарели изнанкой, бронёй обросли, эмоции затолкали, спряталась за стеной, и на них, будто в витрине смотрим, отчаяние, почему-то тоска и отчаяние, безысходность, боль сильнее печатной, но окна нет, и стакана тоже, всё в какой-то утробе-черте, нет, не умирай, не умирай так, тёмные брызги чёрной материи, в ступоре, сном, в синем стоне зеркального льда. Найти и потерять свою сестру, обрести и потерять духовного брата, они мне явились знамёнами, пришли заменёнными, будто детали — поближе, и в юных телах, словно частицы реинкарнаций их более ранних версий.

Суть Яна в Холодном Икаре реинкарнирует, он мой духовный брат, суть Анны реинкарнирует в Эллизии – она моя духовная сестра, сестра наизнанку, с нараспашку-душой, отогретой холодным воздухом, ледяным камнем в её огромных глазах.

Шёпот её шагов по сети

По стезе-Тризне

Она – моя духовная сестра, пропитанная росой кодеина, со дна зеркальных прожжённых ложек, со дна её вен, её рек, почему она мертва? Детали заменили, они поближе, но всё же не те.

Сорвать зеркала со стеблей, выпить рассвет, осушить зарю, в северном свете, рвано завёрнутым в чёрные ветви, сквозь которые холодом стынет фиолетовый космос, сквозь скелет образов вширь прорываться в темя на вымпеле, и подпись вымыли с мылом.

Мы — за чертой города, в маленьком шарике, у выцветшего фото подсолнухов, его день рождения и день независимости этой страны совпали, атмосферы слились в один минутный и сжатый глоток. Всё подчистую в нули кануло. Я возносилась, тлела бежевым огнём, летела и вскуживалась, а прямо по курсу — потухшее солнце и поле, тонкая нить, мутные стёкла, сизые облака-облатки, святыня.

Этот миг стал последним кадром гибнущего мира, последний свет догорающего дня вспыхнул, как скелет зажигалки. Небо полоснуло шлейфом, равной целлофановой раной из огнемёта. Солома и согнутые колени. Накренился пейзаж. Мы попали в какое-то междумирье, в тусклую длань изнанки, просочились лучами закатного солнца.

К красным пятнами световых вышек мы шли вечность, но каким-то образом телепортировались через мост.

Это лимб, небо красное.

Маска смерти, его доспехи — глядит на меня сквозь толщу тех мест.

Нужно смотреть сквозь, между, смотреть сквозь мир, расслаивать слои, только тогда ты увидишь Узор.

Они посвятили меня, смерть была рядом, блуждала поблизости, я и так была в ней, будто внутри, там под этим деревом на закате. Её большие глаза и удаляющийся голос, молекулы и сопряжения, почему небо такое грязное? ИконоСтас испортил небо.

Вероятно, так бы и выглядел последний кадр мира — закатный луч и накренённое, сухое дерево, бежевые тона, выжженная, будто войной, земля, мы сидим где-то за городом, у обочины, вглядываясь в размытые, нечёткие контуры искажённого мира, ощущая себя как-то не защищено, слишком на поверхности, мир в точку сжался, сократился до уровня этого места, и чёрно-белое подсолнечное поле — словно граница, откуда сквозь меня прошагал легион нежити.

Очнулась всё там же, в соломенном свете, но казалось, словно вернулась я не туда, а в перевалочный пункт, в зал ожидания, лимб, словно в кадр из позабытого фильма.

Мы преломлялись сквозь ветви. Мир протёк на ковёр.

Забиваю порошком капсулу, делая это машинально, автоматизировано, абсолютно не ощущая, пока вокруг вращается то, что было когда-то контурами, восприятие их вращает. Теперь мы равны. Почти на одной плоскости. На одной высоте. На одной глубине. Сквозь синие стёкла, сквозь млечный огонь. Нарисованные звёзды, мир выцветает, сжимается пульсирует, скачет земля под шагами. Мы идём на встречу с Иисусом.

В соломенных пятнах, на коленях, в сухую траву пытаюсь блевать, а вытекает только пенистая слюна. Спазмы и прожиг. Отступает холод, снова накатывает, захватила оттуда несколько мгновений, будто меня на изнанку закинули оголённой, заставили на себя смотреть и сжиматься.

Предвечерний разбег авто, они совсем близко, но мы не слышим их шум. Нам уже всё равно. Мы почти спим в этой белой, криогенной капсуле, в осознании того, что гибнет день, гибнет лето, а мы на подступах, в мире без стёкол, рядом с игрушкой города, которую кто-то вертит в руках.

Квинтэссенция Праха. Смерть на кладбище

Там, на том старом кладбище, неподалёку от могилы её матери, она убила себя на закате, выбросила ту себя на помойку, кто-то найдёт все атрибуты той шлюхи – кожаный клёпаный плащ, из тугой, грубой кожи, серебристую кофту из безродного магазина в маленьком городке, ветхие высоки сапоги, все потресканные и облезлые, разорванные чулки и юбку из винилоподобного материала – все эти вещи будто достали из шкафа, и одели в них обезглавленный труп. Я это выбросила, эта глава называется – квинтэссенция праха, смерть на кладбище. Смерть той себя, которую я выбросила, теперь осталась только энергия.

Я выбросила её на помойку неподалёку от собственного жилища, а затем уехала — бросила всё и смылась из городка. Когда головоломка сложилась – стало неинтересно, всё перегорело будто, задача решена, нужно двигаться дальше, но, кажется, будто бы тот миг был апогеем.

Я сжигаю костры и шью себе подвенечное платье из кусков обёрточной бумаги, мусорных пакетов и фольги. Я украшу его гипюром, а блевотину – жемчугом, чтобы измазать белые перчатки, когда буду доставать его.

Я возрождаю своё искусство, создаю собственную эпоху возрождения, собственный апокриф.

Я покажу им блевотину и выблеванную желчь, я покажу им разврат и пафос и божественное смирене, утопленное в море наркотиков и спиртного. Я буду трахать вазу у них на глазах, пусть они посмотрят на мой перформенс.

Моё прошлое возвеличилось лишь после того, как полностью исчезло, остался только размытый прекрасный образ. Атмосфера.

В моём мире на песочных стенах северной комнаты цветут райские цветы, закованные в квадратные рамки, шелест тропических вагин.

А на библии покоится скрижаль — моя белая Венера из света, хрустальный грааль, окроплённый менструальной кровью.

Это свобода восприятия. На всё это натянута синтетическая плёнка, всё замотано в упаковочную бумагу и спит, до поры, до времени.

Убегая в свой аскетизм от мира

В свою эскапическую сон-сагу

В свой фото-апокриф

Я сбываю свои мечты

На продажу

Как продукт

Икона воина уже в сети

Ты можешь её скачать, можешь создать скринсейвер.

Пантеон мёртвых богов

Лица земли объяты войной и пылают.

— Что ты видишь?

– Бессмысленную упаковку жизни, которая всё равно испортится. Всё теряет смысл, становится средством, бледным отголоском чего-то воистину настоящего. То, что создали люди – так или иначе мертво, они создали клонов, обмельчало даже искусство, если смотреть на него сверху.

— Тогда войди в мой храм полупустой, и вдохни бесконечность.

— Это не бесконечность, это пантеон мёртвых богов, покинутые храмы, а за окном – картонные декорации, в не мир.

— В своей эре – я есмь правитель. Я – есмь закон. Моя эра сейчас на заре. А что олицетворяет твоя вера? Что олицетворяет твой бог?

*

Ветер, похожий на помехи, утих, стало безмолвно, будто это была искусственно созданная тишина. Прекрасная, всеохватывающая. Мы обошли несколько капищ, прежде, чем совершить паломничество в покинутый храм. Вдали виден тюремный фасад – заброшенный дом с решётками на окнах, рядом – одинокое древо, всё вокруг утопает в зелени, дышит земля, вибрации стали формой, дальше – только бэкграунд. Я будто всю жизнь шла к этому саду, к заброшенной, нелюдимой опушке, к высокой, сочной траве, к одинокому древу у сводчатых стен.

Мы вошли в этот гулкий, покинутый храм с улыбками на лицах, и нить заката просияла на стёклах в паутине трещин.

Время обратилось вспять.

Внутри храма – выбеленные, на восточный манер, стены, и пропасть внизу, сверху, прямо над нами – бездонное небо вместо холодных сводов, подсвеченное фиолетом в закатных бликах солнца. Пантеон мёртвых богов. Заброшенная обзорная башня. Массивные колоны поддерживают хрупкий храм-келью.

Глядя по сторонам, мы попали, словно внутрь трупа разлагающегося строения, гниющего, ржавого. То ли его забросили, то ли не достроили. Я смотрела в пол, в тысячи узоров, из осколков и мусора, чётко осознавая этот момент, мой угол обзора сместился выше, куда-то к вискам, а затем и вовсе отплыл за пределы себя, я перестала ощущать свою плоть, обернулась энергетической оболочкой вокруг неё. На миг стало страшно, словно я теряла под ногами почву, проваливаясь в дыру посреди пола, соскальзывая и вращаясь в бесконечном потоке.

Остаточный потолочный каркас был сплошь в чёрных отметинах — отпечатках рёбер Христа, который воспламенился, опалив вечность, коснувшись тлеющими рёбрами храмовых сводов, восставший из пироса, тёмный, воскресший феникс. Это Туринская плащаница, наш, разрушенный временем, храм. Ты ведь тоже видишь Его лик? У меня проявились стигматы на ладонях, на пальцах, сквозь кольца закровоточили раны.

Я не могла поверить в то, что видела.

— Здесь ещё есть надежда – с трудом проговорила я, будто находясь в этот момент в другом месте, в тысяче разных мест и одновременно нигде и здесь.

Метка хаоса пламенела, горела на мне, и я тогда поняла – хаос – это система с иллюзией её отсутствия, система, в которой все пути кажутся случайными, так же, как столкновения частиц, что образовали наш мир, но это была та самая, нужная комбинация. Хаос – бурлящая даль в самом центре мира, в самом центре нас.

Хаос не имеет границ. Повторяй, как мантру. Мы являемся углами и мир натянут на нас, как голографическое, фактурное полотно, фикция на движке.

Я стояла у подточенного временем, алтаря, жрица, обращённая лицом к засвеченным дырам, к июльской жатве, а Он стал служителем потерянного и вновь обретенного храма, он вошёл сюда и захватил территорию, став здесь хозяином, господином. Любую территорию можно присвоить. Это место мы освятили камланием. Сколько раз мы здесь умирали! Завороженная, я любовалась каждым сантиметром его тела во время ритуального танца, он – молодой бог, скульптурный и совершенный, будто оживший Давид, дикий, как хип-хоп, вызывающий, соблазняющий, сексуальный. Это был его танец воины, во время которого он выкрикивал мне:

— Моя чёрная Королева, я твой зверь! Кастуй, кастуй свои заклинания! Вместе мы порвем этот мир! Мы зажжем его, мы разорвем его в клочья!

И я знала, что когда он войдёт в меня, я отпущу на волю всех своих псов, и они растерзают мир до крови.

— Мои игры — не на своих правах, миры должны быть уже завоёваны, закончилась ночь, Иша. Это война. Игры закончились. Путь – это возможность, путь – это ложь. Я был очевидцем вечности, я от них отличаюсь, я, видимо, тронут умом, меня наделили этим, наградили чем-то иным за небольшую плату системных сбоев в программе ещё неокрепшего мозга младенца, всего лишь одно смещение – и вот ты уже иной. Я был разочарован тем временем, но одновременно и очарован им, словно всё так и надо, но я всегда ощущал себя не на своём месте, будто я выполняю какую-то чужую миссию, играю чужую роль, живу в чужом мире. Что-то явно было не так. – сказал он затем, уже обуздавши свою дикую, первобытную ярость воина.

У него было лицо древнего пророка – безликое и прекрасное, в густой бороде запутался свет, заря ухала вдалеке ядерными вспышками. Стань безликими – и будешь богом, когда воссоздашь всё в один клик, в одном лике его – сосредоточен весь мир, безликие, святые глаза глядят пристально и размыто, эти глаза повидали больше, чем очи с икон под нависшими веками, мы позабыли прошлых богов, они умчались под барабанный бой, ты, должно быть, слышал их пьяные крики в трактирах. Волхвы ожидали рождение нового бога, его рождение предрекли. И безликий пророк стал богом, богом, возвеличенным людьми, богом самопровозглашённым. Император, рождённый из священного семени древнего владыки, освещённый славой и силой.

— Наш путь – война. – молвил новый бог, проросший сквозь землю, прошедший сквозь север, и это прозвучало, как древнее предание, как чёткий, не терпящий возражений, призыв, покрытый легендами и позолотой, звучащий сквозь торжественный барабанный бой и приглушённый звук органа, сквозь сжатые глотки труб вырвался голос древнего демона, пробудившегося владыки миров.

— Синие глотки труб поют о лести. Это лживые песни, а они верили, веровали лживым свидетельствам, дошедшим до наших дней, это были не боги, и не посланники бога, пророки стали богами благодаря их вере. Тот, кто знал историю, обрамил её в удобные, себе, слова.

Мы накапливаем память как плесень, и питаемся гнилью прошлого, мы питаемся пылью, падалью, мертвечиной, носимся с трупами прошлого, как с любимыми куклами, и ложимся с ними в постель, перед сном обнимая их зловонные трупы, мы проваливаемся в небытие, чтобы снова начать сначала, мы рождены для того, чтобы устареть. Красивая сказка – вот во что вы хотите верить, верить в существование кукловода, чтобы вся ответственность за прожитую жизнь легла на него, что мы — не более, чем исполняемая роль, по сценарию, написанному для тела. – войдя в экстаз, провозгласил Пророк, вещая в мёртвый эфир, мёртвую трансляцию, её наблюдали выжившие, те, кого ещё не коснулось ядерное дыхание войны.

Метка Хаоса пылала на мне, горела, я ощущала её первородный жар. Во всплеске его откровений я вспомнила, что сама себя соткала, держа в руках нить своей судьбы, меня оживили из тысячи букв и вибраций, я ожила в сотне лиц, люди обожествляют не бога, а того, кто не похож на других, того, кто лишь мельком похож на бога, того, кто высказывает вслух их истинные опасения, желания,страхи, того, кто словно бог, отвечает на их мольбы. Людям нужен вовсе не бог. Людям нужен символ.

Символ безмолвных уст бога. Когда-то нас уничтожили лживые боги, и те, кто исказил их слова, чтобы обратить их против нас, те, что обратил их в страх.

Кто принёс слово бога?

Они идут, и я вместе с ними, вместе с этой святой войной. Безликая святая война духа и разума, ярость, сквозь приглушённый, демонический гул, безумная пляска смерти, кровь и всплеск ятаганов, кровь на песке, яростные лица воинов, заросшие чёрными, заострёнными бородами, с выпученными, наполненными безумием, глазами, несущиеся вперёд, опоясанные взрывчатым веществом, сверкая сталью ятаганов в бледном свете пустынного солнца.

Я порождаю их лица.

Только синий песок, только синий песок сможет спасти от безумия, подарить забвение, только синий песок – моя метка забвения, моя Мекка забвения – слов больше нет, только этот безумный звук.

Чёрное войско смолу несёт, чёрное войско и чёрное семя.

Чёрная дрожь и пустыня. На миг я вгляделась в изнанку, стала, словно пробел, дыра от пули на ткани матрицы, на ткани внешнего мира прорыв напыления, прорыв напыления глубоко вовнутрь, где всё проедено пчёлами, жужжит, гипнотизирует, жужжит этот шифр.

Глухой звук, глухой, лишённый обёрток, глухой демон в углу, что шептал мне

«Будь. Будь» Он смеётся, маленький демон в углу жёлто-оранжевой комнаты, наполненной пчёлами, лишённых мёда, лишённых сил, пчёл, замкнутых в квадратной комнате с натянутой струной, комнате, в которой были боги, спящие в коробках, видны были только их ноги, целые нагромождения из мрамора, фон вместо слов, рой дев-пчёл, рой голосов-насекомых, бэкграунд и фаллос в промежности, лёгкий медный отсвет, что-то тёплое и далёкое пульсирует на весь мир, словно на экране, словно сломанная пластинка, заевшая, засосавшая плёнка, импульсы древнего бога, его конвульсии, начало – есть конец, конец- есть начало, во имя всего сущего! Имя бога не произносимо, не произносимо!

Поделись своей силой, великий! Вокруг солнца – семя, импульсы нерождённого.

Внутри сфер вращаются духи синих жрецов, заключённые туда навек, в сферическом зале происходит инициация. Червь заглатывает член. Пространство кажется огромным, бездонное, необъятное, как пространство движущейся воды, вибрации образуют веретено золотых нитей, распахну грудь, пусть око заглянет в око, пусть свет наполнит его копьём-солнцем. Твой член обтачивается внутри меня, твоя горячая плоть – внутри моей плоти, одна на двоих золотая тропа, вызывающая приступ желания и наслаждения, в период спаривания жаб, под их брачный крик.

Я сожгла в храме своё прошлое, испепелила его, как чёрный, тлеющий цветок в огненных искрах, будто звёзды на почерневшем от огня, пергаменте. Внимательное рассмотрение немедленно уничтожит, попытка понять предмет, станет погибелью чувств к нему, он потеряет краски, утратит ценность, своё первоначальное значение, и станет только тем, чем он и есть – механизмом, выпотрошенной вещью, и каждый пусть осознает – что он – такая же вещь, одряхлеет и предастся земле, огню, станет когда-нибудь прахом. Что мешает тебе ощутить блаженство?

Хаос не имеет границ.

И всё равно я слишком своя, ненаглядная, мерзкая. Моя ненаглядная, мерзкая тварь, как же я тебя ненавижу и как же люблю, избавилась от тебя, а всё равно вижу, как ты прорываешься ко мне сквозь звёзды реликтовым излучением мира. Только уничтожив себя, можно вспомнить.

Прозри сквозь дыру в шатре. Неужели я всему виною, всему причиною? Моё предназначение – быть причиной? Сокрушающей? Разрушающей? Разящей?

РахаЭль!

Рахаэль! Да придёт твоё царство!

Имя-дух, Рахаэль, в промежутке твой шёпот — доступным языком недоступные слова, как он меня и учил — сквозь огонь.

И пришёл новый пророк лживого бога, Иисус, Рахаэль!

Новые пророки ложных богов, ставшие теми, кто говорил от лица бога, то, что было обожествлено, они подтверждали, – Иисус, Рахаэль! От имени Рахаэля молвят уста твои, покрытые кровью древних богов.

Я вижу, сквозь время, сквозь решётки храма вижу это священное безумие, возвращаясь обратно к себе хрустальной тропой, наконец-то – эти луга, эти степи, эта земля, священная земля моей родины, по которой ступаю я вдаль, постигая мир, что был скрыт, иду вперёд, сокрушая, разя.Ороси эту чёрную землю семенем, пусть прорастёт, пусть воскреснет.

Что такое — райский плод? Это семя богов, частица единого бога – субстанция,

перенесённая сутью в новый носитель, молекула духа, растение, с-трах наравне с восторгом, терзания и сомнения, порождённые страхами, порождённые тысячей голосов правды и веры, и ничего истинного и ничего ложного — одна глобальная симуляция.

Все лица земли – сгнившие иконы.

Когда одни двери захлопнуться, отворятся другие, и в тот момент ты будешь стоять в промежутке между мирами, смотрящий и видящий, не влияющий, наблюдающий из ниоткуда за всеми путями мира, как в бесконечном отражении двух зеркал, отражённых друг в друге – глядящий в бездну – увидит себя, глядящего в бездну, один бездонный колодец – в другом, и между ними лишь нить вероятности, что я держу меж сжатыми пальцами. Все жизни содержат меня, все прежние и все последующие решения — всё на ладони, всё — на заре, и словно не существовали после конца, которого ещё не было, в промежутке, которого нет, все воспоминания – это я. Огонь, иди со мной.

Наш путь – это война.

Мания величия в постапокалипсис

И ты навеки заклеймён моим величием. Безудержно, как впредь, касаешься намёком моего запястья, обтянутого тонким гипюром аристократичной перчатки. Застал невинное отчуждение на измятом шёлке ложа? Или ты готов вечно танцевать вокруг костра, добиваясь развратной взаимности? На пальцы накручиваю тонкую нить остепенения. Не знала, куда плыла, добровольно, в мерцающей золотом гондоле, с венецианской маской на алчном лице задумчивости. Мы граничили с презрением дважды в час. И как окаянные, повторяли слова молитвы, суть которых не доходила до нас. Мы были механизмами, плутами, стервятниками. Мы так жадно набросились на благочестивую добычу, что даже позабыли омыть руки пред трапезой жестокости. И нам отплатили тем же. Мы ненасытны, но и не скупы. Если щедрость наша будет поощряться. В иных случаях мы безучастны. В тонких ампулах нам воздают аннулированную скорбь живых, чтобы мы искупили их тщедушие за гроши. Но нам чужды такие подношения. Только не лейте слабость в бокалы. Мы пьяны. И чем же? Своею похотью. Это низко и аморально для таких, как мы, но пересыщаться праведною скверной, таящей зыбкий смрад скуки, мы не намерены. Пусть лучше съедят нас заживо. Всё равно подавятся. Слишком много тщеславия и алчного величия, не присущего даже королям и вельможам высоких рангов. Мы вышли из под скальпеля безупречности. Сама природа тогда оперировала. И поэтому придраться не к чему. Мы – слабости смертных, мы – возмущение в глазах верующих, нас мнят святыми богохульниками, и, вероятно, это так. Сквернословят уста, а мы им внимаем, и пытаемся втолковать, что небесная манна есть лишь метафора в их скудных пороках разума. Но где им угнаться за нами. Происходит сеанс профанации, и мы тщетно гасим свечи под алтарём, в знак вновь постигшей нас неудачи на сиём поприще. Но мы обязательно, когда-нибудь победим. И вернём миру то, что ему надлежит иметь – его первозданность со всей своею величавой властью над непросвящёнными низами. Мы изучили язык древних, и метод реинкарнации. В нас много сутей. И лишь одна верная, та, что является апогеем, вершиной свершения. Мы свергнем с шаткого трона надменные лица, и восстановим романтику, с ароматом священной революции созидания через разрушение.
А ты ничего не знаешь о садах царствования. Грядёт час, и это для тебя не будет тайною. Ведь мы возродились в единстве, чтобы свергнуть, путём познания, и вознести новое, былому на смену. Семя было брошено в промокшую вашими слезами землю. И я узрею ваши наивные лица с прискорбными, молящими выражениями. Вы падёте на колени, признавая единство нашего мышления, ограниченного в истине. Но не в правлении. А истина уже маячет в наших мёртвых сердцах, с новоприобретённой силой, и скоростью света. Мы прах в зарницах их, но мы квинтсентуальны, так как едины и реинкарнированы временем, и оперированы самою природой. Каждому из нас сопутствовала метафизика, на пути познания себя. И мы, углубляясь в искомое дно, познавали. Не исчерпались ещё возможности, и впереди ещё шесть уровней приобретения. Начало нового этапа знаменует крах всего существующего, с целью создания нового и нерушимого до века. Мы планируем и отвечаем перед ним за свои поступки и вмешательства, но мы не прогневаем его милости, ибо нам дано созидать и творить в мастерской аморфного первоначала. Мы – ваятели новейших принципов и закономерностей, мы гравируем эстампы грядущего и покрываем холсты мерцанием победоносной богатой палитры. Вещи в нашей вселенной обретают назначение, мысль обретает плоть и первоисточник высекает её на камне яви. Так долгожданна сия минута. Мы не отступимся от своего назначения. Исступлению судьбы велено было так. Зачем же подписывать отказ, когда струится в руки сама вечность. Ты зреешь её на заре вековых свершений, и зрею я, коснувшись плеча твоего своими тонкими бледными ладонями. Твой взгляд зорок и нацелен на преддверие начинаний. А я – покорная суть твоя, и я повинуюсь указаниям, но пылает оттиск своего собственного величия, которое клеймом высечено у тебя на уровне третьего глаза. Сия субстанция и есть моё вековое эго с ненасытным порочным сечением и пламенем животворящей любви, которую я дарую тебе в знак взаимности, ибо ты тоже от многого отказался ради меня. И я обязана чтить. Да, повинуюсь, моё нетленное отражение. И мы неразрывно связаны с тобою, это неоспоримо. Это едино верно.

Дефлорация Пафосом

Мой дефлорированный рассвет – я твой извлечённый спазм. Без смысла и связи – я просто Мысль. Нелегальная проповедь. Спектакль самолюбования, доведённый до абсурда.

Загляни в мой холодный, потрёпанный будуар из засахаренных фантазий, эротических сказок, оргазмических спазм. В изнанку ковровой комнаты, в которой больше невозможно жить, в пыльный, заброшенный бункер, пропахший нафталином и старыми затхлыми запахами закрытых шкафов, не ношенной годами, одежды, протёртых до дыр, стен в отпечатках застеночных мыслемасс. Клиторно-кружевная пресность, ветхость и дряхлость, выцветшая застиранность.  Мы такие, как есть, олицетворяющие дух поколения, вынутого из шкафа, залежавшихся на полке, фриков, пироманов-мессий, цветущих больным цветом, изгоев, дошедших до абсурда, продавшихся ужасно и эстетично, как дорогая элитная шлюха, твоя личная куртизанка по вызову, убоговаримая нимфоманка, изучающая себя до переизбыточных доз, создавшая в качестве эксперимента цифровую иконную лавку.

Моя повесть слишком приторно-пафосная. Мой хаос разструктуризирован, разгерметизирован, он словно дёготь — затекает во все щели, и грузно там оседает, не вымываясь до новых, скользких времён.

Моя харизматическая, стылая проповедь – как холодный расчёт, держи меня спелым, держи меня кислым, лакомым, размеренным куском, вырванным скриншотом из настоящего. Я продаю тебе свою жизнь, если что, обращайся, дам чёрную ссылку, разрешу посмотреть небольшое арт-промо, а затем заставлю ваши рыхлые конструкции распахнуться в оскале недоумения, ведь от арт-промо до арт-порно всего один шаг. Наш сеанс не увидят плебеи, он только для избранных, смысл действительно есть – их сразу множество, и ни одного, ничего конкретного, все разорванное, пустое, как паруса, продырявленные закатом, насквозь, до самого блеска переплетённых волокон, выцветшие репродукции, фотополотна, пропущенные через молд-каналы, через ускоренный вхс-шум, создавая эффект живого натяжения, протёртого розгами, слепка, вырезанного из какого-то неизвестного, изначального изваяния восприятия или мысли, осколка сна, случайной зарисовки, будто слабое, лёгкое предчувствие, сладостный отголосок, ностальгические ноты или пронизывающие крики, всё искажено, доведено до абсурда, загоревшееся яркой вспышкой сетевого оргазма, сетевой плесени, ретропраха. Ты смотришь в мои иконы, целишься дулом нового дня во вчерашний, прокисший салют, вчерашнюю чушь, содранную с Сестёр Новой Зари, как кожу, как школьную форму.

Они смотрят, но не могут ничего сделать, разве что оценить своим лживым likes.Ход моих мыслей строго контролируется, равно, как и их оборот, они слишком нелегальны, чтобы отдать их задаром.

А сейчас каждый твердит, что он бренд. Он бренд, а я – элитный ночной продукт, я – скисшее молоко на завтрак, манная каша перед сном, горькие пилюльки Доктора Клоуна.

Такую простую идею я вылизала до оправдательного совершенства, эксклюзива, довела суть до абсурда, доведённого до маразма —  дикий сарказм, который просит за себя заплатить.

Эксклюзивные проповеди, массовые оргии, томные тени сношений, откровения из новой интерпретации библии, книги пророка, холодная, артхаус история с выцветшим хронометражем, мертвенные фигуры, шумовые полосы энергии, ледяные, винные, мраморные фактуры, морские блики, городские храмы, вечные кутежи — вечеринка столетия, пламенная оргия гниющего декаданса на обломках дошедшей до абсурда, переработки в век контентного потребления.

Ты либо зритель, либо творец, либо потребитель, либо всем хлеб дающий, не загораживай мне данные, сейчас я рискну разразиться, воды во мне много, лучше не пей, а то станешь, как в сказке – козлёночком. Не из того места попил, дорогой, теперь миазмы тебе обеспечены, ещё не поздно приглушить звук эфира, да вот незадача – Я Доктор Клоун, я больше, чем волны, я голос, засевший у тебя в голове рваным пунктиром, то вваливаясь, то вываливаясь, как обрезанный семитский фаллос.

Это моя тёмная некробиблия на кастанедовский лад.

Мы слагаем сказание ветра, перетекающего в огонь, в бескрайний отблеск рассветного солнца на терракотовом штиле воды.

На зданиях блевотина солнца тлеет протяжностью, как добившийся всплеска, мольберт, это моя разведённая в водке проповедь, но лучше — в мёртвой воде, она откроет тебе изначальное.

Я – творю закат из новых нитей, свитых из старых верёвок,  будто бы это часть тела воина, его утёса, на котором он сладко спит, пока его не отправят в мусор, пока не поставят своё клеймо, но сейчас каждый может его купить.

Я сама уже стала нарезкой. Создала личность из новых кусков старого, однажды дефлорировав пафосом пряничные домики.

Сегодня утром я увидела в своих зрачках фиолетово-синий оттенок. Не знала, куда деваться от привкуса серы и прокисшего молока во рту, под химический выхлоп из заводских труб. Целый завод колёс взорвался.  Твой запах запутался в моих волосах, будто пепел в корнях деревьев.

Ты целуешь мою слезу и старый мир осыпается кусками бетона и пыли, твои тёплые руки сжимают мои пальцы со следами засохшей крови.

Каждый жест – как театр. Погружайся в спектакль. На кончиках пальцев – сперма, меж пальцев – святая кровь, огонь топит воск, вынутый из наших ртов рассветным, декадентским всплеском.

Мой пыльный, заброшенный профиль — как заросший терновником, сад.

Пока ты пробирался ко мне через углы, иглы и плесень — получил боевое крещение, боевые шрамы, и заодно сам оброс цвелью, чтобы обрести её мощь, так ты ко мне и добрался – скисшим, подцветающим вином из твоего личного виноградника, оплетающего Дом Мёртвых.

Мои райские бутоны в нём — это сопла, я всю жизнь пишу книгу мира, записывая отсканированные детали, что-то не выдержит натиска времени, что-то сгниёт, что-то осыплется пылью, а что-то сгорит, выделив жар для моих ремейков. Подобно богу, я уничтожаю прошлое в шредере, рву электронные файлы на тысячи битов, смешивая эти нарезки друг с другом в рандомных комбинациях, обновляя старое, я научилась обманывать старость, очищая мысли, я создаю ритмичный трейлер, бархатную, заплесневелую плёнку. Да, я просто мошенник века, авантюрист, мерзкий распутник, впадающий в крайности, создающий из своих мыслей причастия с помощью словарной алхимии, перерабатывая в шредере багаж прошлого, доводя его до совершенства абстрактных полотен, чтобы выставить в музее нелегальные мысли самораспада. Я хочу, чтобы кто-то влюбился в  мою гадкую пустоту, в плохую репутацию низшего сорта с низким качеством. Я попросту взял зарю, и распял её на кресте, просто так, за likes в сети.

Я – как наркотик или бордель – сперва надо заплатить за вход, лишь затем получишь заявленное удовольствие, гарантированный эстетический кайф от внезапного всплеска обычно остающихся неактивными, областей мозга. Ты отравился. Поздравляю. Теперь ты официально мой.

В будуар – заходи – поиграй. В сад райских цветов – заходи, потрогай.

Ржавым чахоточным гулом выплёвывай кровь, давись в слизких проекциях, вероятность ближе к нулю и он продолжает падать.

Я ввергаюсь, а ты смотри, слушай, облизывай, глотай, терпи, шлюха, вшивый отброс столетия, жалкий, сморщенный, заношенный и немодный, негодный уже как десятки лет, и вдруг, откуда ни возьмись, появляется он, как немая зараза, которой ничего толком не сделаешь, но она есть, и никуда от неё не спрятаться, каждый жаждет себя изолировать, но миазмы сильнее отстранённых опасений, неорганическое чрево Бога теней и его миазматические обломки чёрных каналов, тонких чёрных разломанных нитей, обходные пути, чтобы ото всех скрыться, рискуя при этом быть поглощённым архонтом, хотя если принять меры предосторожности, сами архонты тебя не заметят, если ты предварительно выведешь из самого себя встроенную теневую программу.

Образы не могут взяться из ниоткуда, мы есть то – что нас окружает, мы сами создаём окружение своего томного распада, сами позволяем себе медленно гнить, разлагаться на фоне чужих высот, консервируя себя на дне, плесневелым, опавшим сортом мёртвой новеллы.

Гордость – не для героя, гордость для их врагов, для тех, кто не имеет особый вес, как на вес золота, была раньше такая потрёпанная истина, и их много, как старых добрых, затёртых шагами, ковров, преимущественно красных и коричнево-чёрных, яркие, богатые, будь они на полу где-то у падишаха, но выглядели убого, до вульгарности ярко среди книжных шкафов и хрустальных обломков древней, прогнившей роскоши, жалкие ноющие скарбы собирающие пыль, мещанские оккупанты, сгруженные в мешок, оставить – глупо, но жалко выбросить, так и мечешься, не зная что предпринять, и  в итоге принимаешь решение поставить все вещи в угол, до лучших времён, до надоедливого «почти», но это пустые действия, ведь кина не будет, и ты знаешь это заранее, но всё равно идёшь на сеанс, лелея надежду – а вдруг – вот оно, типичное целлофановое мышление цепной, остаточной молодёжи, переживающей век в бараках — вечные пережитки, типично ментальные представители своего искоренённого.

Горячий пост стынет, сударь, иди, займи своё законное место, пока оно кем-то другим не нагрелось, кем-то другим не досталось в наследство, будто осенние листья в прелую смятку, закатные орбиты подкосившихся сатурновых глаз, ароматы глазного яблока с червивым белком беспощадной истины. Ешь. Это твоя утренняя шелуха праздника, на десерт – немного скисшего вина и подгнивший бархатной чернотой, виноград. Раскроем рот творцу и бросим виноградинку в уста, пусть запоют холодным свинцом налитые глаза. Всё то, о чём мечтает этот глупый призрак, давно утративший как честь, так и доспехи, такой себе Онегин, в костюме фрика из конца восьмидесятых, давно истлело, остался только дым от костра, ифритовый пепел, мраморный прах, мещанская готика, терпкая плесень. Поглощай хрупкий мрамор крошащихся изваяний, падающих скульптур, вдыхай гулкий их тлен, до самого искомого дна, по горло, по кровавую матку.

Я ебашу свою широту, пока ты дремлешь. Это только слова, ледяная, скользящая история, оставляющая о себе лишь атмосферу на память совершенно помпезным, приторным послевкусием книг бытия, трактатов, апокрифов, собранных невпопад, как наши вечные кутежи.

Я – прострация – слушай мой мерный беззвучный гул, пришвартуйся в искомое дно нелегальных мыслей, менструально емко, максимально метко, втертым технооргазмом в белую Венеру из света  — в хрустальный грааль, с дырявым дном, впитывающим ветхий завет.

На советский, оттраханный мной, хрусталь наслоился вирус, вобравший кровью зарю и истрёпанное писание, на его прохладной ребристой плоти до сих пор хранятся отпечатки моих ритуальных оргазмов, следы моих окровавленных поцелуев, слепки безликих, святых ликов, застывших в холодной, апокалиптической святости.

Я заряжаю их святым оргазмом, менструальной кровью и болью, некротически-порочная, как радиация, поражающая и разрушая всё на своём пути, а ты тот, кто нажал на эту красную кнопку, в лике святого оргазма отражён погибающий мир, протяжный и выцветающий, как плесневелое полотно рассвета с запахом ног Бога. Мы заражены этой синькой, краской обесцвеченных небес, слишком смытые, как холстина под клеймом первородных вибраций, выжженных санскритом под пальцами. Я дефлорирую рассветом эти выцветшие, спящие небеса и соберу у них первую кровь на простыни.

А самая лучшая простынь та – на которой можно бесконечно чертить графику слов. Форматом строгого дозирования, мелкими порциями, концентрированными фракциям, мысль сама приходит, сама складывается,  и когда она приходит – держи наготове блокнот, эта мысль тебе пригодится, из неё ты составишь спектакль. На рассвете листы блокнота пахнут самыми бордовыми розами, какие только бывают, их свежей, отдалённой сыростью, провалами в неглубокий апперкот.

Новый формат обеспечен. Ты приглашён на мой личный, искомый спектакль, смотри моё искомое дно, как молд муви, поглощай мои мысли, как нелегальный наркотик. Я пишу книгу откровений. Это книга пророчеств, книга-загадка, профили-паззлы, терпкая мешанина из ощущений и слов, символизм, стилистическая обёртка, золотое сечение, градации цвета, совершенные линии форм, и когда ты видишь, как всё сложилось, ты трепещишь.

Здесь каждая фраза – как храм. Входи в него и молись.  Пришвартуйся на Алтарь неги Моего тела, оставляя  все лишнее на пороге моей Мечети, Мекки Забвения, здесь я — единственная госпожа и куртизанка, единственная богиня.

Это моя виртуальная сказка, новая онлайн-проповедь из нелегальных мыслей, мёртвых новелл, эра Искомого Дна, Декадентская плесень, новый закатный движок, остывающая культура, красочный дисбаланс, яркие блики, пересвеченные абсурдом, пафос, доведённый до выцветшего гниения помехами вхс-частот.

Цельность нарушена. Цветность исчезла. Ищи меня там, где сгорает пурпур. Я — сладкое обещание. Входи в меня, как в храм, и молись. Причащайся безликим пафосом нелегальных мыслей Богини Слова, Сестры Новой Зари.

Пытка арт-графоманией. Словесное насилие

Я буду стегать тебя словом. Как плетью. Потому что здесь я — госпожа. Сиди и слушай, внемли. Терпи кавалькады моих хлестких ударов по твоему самолюбию, твоей гордости, твоим амбициям, принципам. Сладостно до тошноты, гадко. Я сдеру с тебя защитные покровы кожи, под которыми ты прячешь свое жалкое, жаждущее насилия, эго. Я учиняю расправу. Ты родился слишком мертвым. Ты рос слишком глупым. Ты слишком потребитель. В тебе отсутствует деталь, за которую я бы могла ухватиться, а хвататься за твой жалкий член мне не к лицу. У меня когда-то был выбор, я сделала его давно, дважды, как инъекцию, как наколку, как вакцину. Я затравлю тебя правдой. Ядовитая вонь уже в тебе, ты захлебываешься, чешешь нервно глаза, трешься подбородком о стул, пытаясь вырвать кляп изо рта. Как я могу кого-то жалеть, если даже к себе у меня отсутствует жалость? Зато присутствует жало, что глубоко проникает и больно жалит, так, что ты больше не захочешь вернуться, сбежишь, со стыдом и позором, обмочив штаны, или же навсегда останешься моим покорным, ручным мазохистом.

Ну что, поиграем? Отсоси мой страпон.

Плесень теперь официально в моей синей декадентской пастели, ведь она когда то цвела. Даже сейчас от нее исходит слабоватый, сыростно-гнилостный душок. Завтра мои свалявшиеся локоны будут пахнуть так же, как и эта простынь, как наволочка. Мое тело будет источать тончайший, редкий амбре. Чтобы отождествиться с тем, чего боишься, стань этим сам. Они боятся меня, потому что смотрятся в зеркало. Потому что не видят мои глаза. Они даже не совсем уверены, что я существую. Они считают, будто я бот, фейк, конь с имбирем в анусе, троян.

Мои ноги все в синяках, что это — кайф, неаккуратность, страсть? Предоставлю выбор тебе, это ведь ты так любишь во всем искать глубокий смысл, вероятно уже повзрослев, но так и не избавившись от юношеского максимализма. Мне плевать, я сдираю полуночный покров. Хочешь увидеть меня? Хочешь узнать меня? Лучше давай сыграем в игру, где тебя съедят заживо, а я сниму это на сайвер шот, сниму на свой личный аналог пленки, и развешу скрины из этого снаффа на ваших стерильных стенах. Смотри и любуйся, как тебя медленно пожирают моя агрессия, антитолерантность, мой антилиберализм, мое хладнокровие и спокойствие. Чувствуешь, как твои губы полощет плеть? Чувствуешь? Я жажду их захлопнуть как можно более жестко. Если хочешь, чтобы прилипала слился — выстави ему счет. Сработает.

Он даже сам не поймет, как проглотит наживу, как его поимеют. Я собираю образ из осколков фрагментов, я собираю личность из наиболее подходящих мне, типажей, я составляю карты. Эти миры слишком мелки и узки. Попробуй отскроллить масштаб. Это всего лишь кусочек беседы с незванным, побудивший меня разразиться, разродиться, высраться, проблеваться своей графоманией на твое лицо. Лицо, на которое я сажусь, даже не имея ни малейшего желания знать, как оно выглядит. Меня вообще мало интересуют лица, от них фальшивит, от них смердит притворством. Чужое лицо ни о чем тебе не скажет, ты лишь накрутишь на максимум воображение и начнешь задыхаться, злопыхаться, восторгаться, завидовать, негодовать, и, в конце концов, возводить идолов. Личный бренд — какая терпкая, гадкая оскомина. Бре(н)д личного лица, выставленного на показ. Светите, светите рожей, чего уж.

А я буду безлико ухмыляться под своими безликими личинами, мне нечего скрывать, хотя я создаю иное впечатление. Ты хочешь что-то обо мне знать? Тебя волнует мой рост и возраст? А волнует ли тебя, сколько раз в день я испражняюсь? Волнует ли тебя, как и на что я мастурбирую? Волнуют ли тебя мой жизненный опыт, мои амбиции, моя блевотина на ковре? Я уже вижу, как в ускоренной съемке, сверкают твои пяты, будто к лодыжкам внезапно прикрепили турбины, или сандалии Меркурия.

Тебе еще интересно взглянуть на рожу? Так пойди, посмотри в зеркало. Если я и покажу когда-нибудь свое лицо — то это будет икона, что заставит тебя икать, и кататься в припадке святости. Вдруг моя религия не позволяет мне обнажать свой лик? Да ты оскорбил мои чувства! Китч наигран, не сомневайся, я смешала тебя с дерьмом, в графоманско-садистском приступе. Будешь ли ты рад такому знакомству? У меня еще есть пара ножей в кармане и пара тузов под наколками. Лучше со мной не связывайся, я — особый сорт для особого сорта гурманов, не по зубам всем остальным и меня это тешит. Так я смогу обезопасить себя от тех, кого Пучков назвал малолетними дебилами.

Вот НАТЕ и жрите теперь, что дают. Личность повара скрыта. Доступ на кухню — только персоналу.

Ты, малыш, просто не хлебнул жизни, как-то у тебя не срослось, у тебя стерильная психика, а я — из категории тех эстетов, что не брезгуют грязью. Я хлебнула жизни, дружок, поэтому имею полное право вызывать у тебя рвотный рефлекс. Я вызываю рвоту. Взываю привыкание. Вызываю отвращение. Я — твой хлесткий, запретный порок, загадка под безликими покровами из зеркал. Глядясь в мои графоманские изыски, ты думаешь, что причащаешься, что прикоснулся ко мне, постиг, смог нащупать, тебе кажется, будто ты понял, думаешь, словно всегда это знал. Тебе кажется, что ты ухватился за истину и теперь держишь меня за горло. Но здесь уже не ясно, где вымысел, а где ложь, где — черствая правда и голый расчет, где мастурбация, а где — семя. Тебе выбирать. Я предоставлю тебе такую свободу, если ты не съебёшься. И эта отсыревшая простынь слов станет для тебя либо погребальным саваном, либо мягким, уютным коконом — тебе решать. А я пойду готовить очередное блюдо. Ведь вы сейчас все жрёте только контент, и чем он хуже — тем, кажется, он более востребован. И еще, запомни раз и навсегда — посторонним на кухню вход воспрещен.

Имаос

Вечер был забальзамирован. Ветер гудел на трибунах, они пусты, как и этот город, по тротуарам которого разбросан мусор, а в воздухе кружатся обрывки старых газет.

Так ли важно, что было вначале? Вот она – явь. Под откос. Под железо. Чёрными вихрями над рекой.

Растворяя в нутре своём пальцы, сгибая пластины льда, по оптоволоконной тьме лабиринта несётся покинутая смерть Булгаковского покрова Кали, мне кажется, что я вижу её. Вокруг кроватей с едким вкусом, как бог, она высвечивается и проявляется. Мостовый эффект зародился, как медный сюжет и окаменел. Из меня трепещет что-то бетонное. Я – Имаос после заката. Лечу без тормозов под скрежет бытового порно на выедающей чёрной плёнке. Спираль наматывается, пальцы мелькают над клавишами, собирая пыльцу. Из мира размером в секунду, я лечу в начало. Но так ли важно, что было вначале, когда твоя башка бесконечно вращается в спиралевидном лабиринте, в кабинете Бога, в его персональном цирке уродов? Время вымололо лучистые шарики, примагнитило мерзость, расплющило их под сдачу. Будто выныривая из опутавшей меня, атмосферы, из её выедающей прослойки, я наконец-то осознаю, что рождён был на кровь в кающийся некролог проросшего верха. Передо мной — телепортационная программа со скучными ремнями, и я, задыхаясь, вношу в неё свои коррективы, а спираль, продолжая наматываться, жмёт меня за вечные уровни лет в бокал, тонущий об стену. День умер, как запись на вылет. Я обдираю кожу на вывернутом кроссовке. Здесь всё слишком дождевое, и всюду плесень. Кровь заложена вертикально, как бог. Ощущаю себя так, словно меня облили бензином и подожгли. Давай умрём вместе, давай умрём ярко, давай умрём быстро. Как будем готовы – мы станем бомбой. Она подорвёт монархию, чтобы сотворить своего бога. Криоген в капсулах. Хрустальные лепестки поют, касаясь её вагины. Я помню, помню. И уже в следующую минуту несусь без тормозов в рваный восход, а позади меня сгорает земля, поглощённая ядерным взрывом, позади меня обрываются провода. Кровь – его таймер. Я окончил медитацию ощущением осознания, увидев ватиновый провал сока за жизнью крестов, и вырезок их посмертного смеха. Она засняла на плёнку свой танец, переходящий в мастурбацию. Она ловила мои каматозы и размазывала их по плечам. И что, теперь, узнав всё это, ты подохнешь, как вшивая псина, или станешь сражаться, как воин? Разравняй загнутые уголки лживых сказок и прочти меж строк. Нет мыслей – нет времени, нет времени – нет преград . Хватайся и слушай себя, хватай за горло, кричи и танцуй. Мы с тобой – один угол бессмертия натянутый на другой.

Кабинет Бога

Работники канцелярии обнаружили утечку в информационной прошивке. Странно было скрывать это музыкой, ведь она взорвалась.
Теперь они меня ищут. Они у меня на хвосте. Какой сейчас час? Какая сейчас мысль?

Внутренний киносеанс. Внутренняя связь. Зеркальная сепия, белые ватные покровы, безбрежные и широкие, словно море. Я лежу целлофаном на бетонной мостовой, под дождём прогибаюсь, мокну под штормом. Я плавлюсь целлофаном на огне, под пламенем зажигалки. Полёт к звёздам оказался плоским. Как линии созвездий на картах. Вечный дребезг, вакуумные звуки из космопорта и его ангаров. Я обмотан целлофановым коконом, а внутри меня – город из проводов. Я пронзил вселенную одним дыханием, увидев свет бога за ширмами своих образов, вырезок из простроченных журналов. Я вмазался чёрной ночью, оксюмороном и начертал начало глиняным иероглифом. Моё тело подобно солнечной батареи в скафандре из пластика. Внутри – связанные верёвки из натянутых нервов, из натянутой оптоволоконной проводки под кафельным потолком. Магнитные поля колосятся в начале. Таймер шипит. Провожу сигналы на станцию Сигма метелью тёмно-серых помех. Потоки магнитной ленты скрепляются, запись движется по обе стороны, накладывается в момент ухода, высвечивается и проявляется. Протуберанцы нимба замкнулись. Обрыв связи. Изучаю устройство изнанки в целлофановом коконе — в набитом стекловатой, резервуаре. Протекторные трубки, чёрные огоньки, смоляные белки, вытекающие из зеркальных витрин, ангары полны зернистости, вокруг пыль, будто бы меня стирает до атомов. Мир такой длинный, резиновый и широкий, он дребезжит. Бумаги всасываются в кондиционеры, ветер – везде, он не умер, он перетек. Стопки чисел падают в шахту лифта бетонным кубом. Я сюжет. Я пропуск. Я не ощущаю предмет, я в промежутке, внутри железной трубы, я — её полость.

Плена вселенной вселена в нас, как пропуск. Возвращаюсь на стуки назад, чтобы видеть все судьбы. Мёртвое море – это море Христа. В направлении гула магнитного поля — провода, напряжение, генераторы с фарфоровыми раковинами их чёрного моря. Из меня прорастает что-то новое. Ощущение такое, будто затягиваются раны, зарастают шрамы, падают грузы и льдины. Нужно пройти полный круг, чтобы узнать, как устроен мир. Жить всегда в состоянии выбора, вращаясь в центрифуге дребезга круговых колебаний. На изнанке есть всё, перед тобой — все пути, все свершённые выборы, и ты все их обозреваешь. Снизу корни прокушены змеёй, а вверху – изрезанный опиумной войной, Вавилон. Вечный дребезг, веретено нитей, сплетающих формы и фон орбит. Чёрное море, обвалы линий об скалы, бетонные стены. Вечный дребезг – вертикально застывший звук варгана над бездной бензольных лиц. Не прячь тело в кокон, а голову – в шлем. Заасфальтируй воздух. Проламывай кафель и лети к звёздам. Но полёт к звёздам – это только мечта. Нет ничего безнадёжнее, чем невозможность изъять себя из вакуумной коробки под белым кафельным потоком. Мне сдавливает ребра чёрная решётка кухонной плиты. Телевизионные помехи растёкшегося изображения хрипят посланиями, схемами треска. Меня разрывает от безликих желаний, от вещей, что не имеют ни названий, ни имён. Коллапс красок со всех сторон, бесчисленное количество фильтров и их обломки. Сперва я вносил в игру свои правила, и никто не был против. Но это длилось не долго, кто-то из канцелярии обнаружил утечку в информационной прошивке. И теперь я прорываюсь наркозной безликостью сквозь нижние уровни, пытаясь заметать следы, лечу кувырком в расплавленный потолок, изучая похищенные карты. И уже знаю, что должен сделать. Я зависаю под потолком и направляю свой взгляд в коричневый рисунок на обоях, так, будто гляжу на него в упор сквозь увеличительное стекло. Я скрываюсь в макромире объектов от сидящих у меня на хвосте, канцелярских крыс. Реальность отпрянула и зависла где-то в стыках, как мусор. Внутри сквозняк и холод, будто важные записи сорвались с ветром и вылетели в окно. Кто-то мешает нам получать эти знания, кто-то преграждает нам путь, направляя по проторенной тропе вместе с толпой. Эй, вы, кто бы вы ни были, высокий интеллект вам там случайно не жмёт? Лоскутным одеялом мы укрываем землю, все между собой сшиты-скроены, как ватиновые куски трухлого неба. Мясорубка и маленький двигатель, который заводят маленькие люди. В мясорубке мелется млечная мысль в пыльцу. Жизнь – это скучное порно вялых бытовых совокуплений. Растворяя в нутре своём ржавые гвозди, сгибая тугие серпы заката, по встречной полосе снежного шёпота несётся женщина с раненым чувством долга, мне кажется, что я знаю её. Она растирает в порошок свои сны, они скрипят в петлях дверей, в погибших качелях дворов, в мясорубке. Продольная, проволочная ночь. Колючий цвет. Северно-Ядовитое Око всматривается в тебя. Луна вкрадчиво заглядывает в щель концертных портьер. Нет ничего ближе к задыхающейся от ветра, весне, чем больная сифилисом луна, за окном. Я внутри мира, который похож на плотно сжатый свинцовый шар. Я зрю сквозь стены, прорезаю потолки сознанием и вырываюсь на свободу, в заколосившийся гул магнитных полей, сливаюсь с возрождением жизни, её началом, становлюсь вывернутым богом в себе. С позиции бога мир похож на спираль, которая каждый миг сматывается сама в себя, стремясь сжаться, самоуничтожиться.

Я вижу резиновую войну, борьбу с семитами, вижу, как сматывающаяся спираль переносит мня за хрустальные пики гор, в закат, тонущий в ледяном океане. Наблюдая, как горизонт затапливает медленно тающий свет, я понимаю, как устроен двигатель мира. Изношенность проводов более не мешала. Меня возносило. Застывши в медитации на вершине горы, я охватывал собою весь мир, необъятный и просторный, будто бы он вместился в комнату, и осознавал, что нам нужно найти выход, спуститься вниз, разорвать границы, сковывающие наше существование.

Застыл в медитации, как окаменевший мудрец, и ощущал энергию распада, что падает вверх. В тот миг я сам был целой гималайской системой после заката, в туманном, синеватом свете, горы, словно смыкались в кольцо, а я порождал себя вне времени, вобравши всю сущность телепортации, дабы сквозить и бесконечно обретаться в мирах.

Музыка текла размеренно и плавно, я видел нити, которые сплетаются из вибраций, нити, ткущие полотно, они сияли желтоватым светом. Я знал, что это путь. И в тот самый миг, когда реальность стала ко мне непозволительно и всеохватывающе близка, я словно окунулся в морфиновый Булгаковский бред, наблюдая за страданиями Иисуса. Терновый венец, кровь, его тяжкий крест. Цвел, словно в зачатье, а затем воскрес, в потоках медного тумана, в бензиновой сфере. И вот я уже лечу, рею над распятиями, над пропастью пустого мира. Невиданная лёгкость охватывает меня, словно мираж мироздания. Я — как луна, как пыль, как обратный отсчёт. Эффект многоточия, эффект двуличия. На такой глубине контролировать свои действия уже сложнее. Просто лежишь в криогенной капсуле, и смотришь бессвязные сны, отчётливо ощущая, как отделяется тонкое тело, а тело из плоти – словно дыра. В этом неземном теле, в небесной росе, сквозь прослойки сочится высь, рудиментирует. Вот он — предел, высоко, как бог, за осколками. Спираль трепещет и торжествует. На бархате из роз я лежу в Христовых объятиях, сливаясь с ним в одно существо, но что-то неистово тянет меня назад, к явлению самого бога. Я приближаюсь к слепящему свету и плыву вдоль его плеромных коридоров, состоящих, словно из желтоватого, испещрённого камня. Я нёсся вдоль стен этого лабиринта к концу, или к началу, к самому первородному свету, и застыл в его трепетации, где-то в буфере обмена. И вынырнул на ином уровне бытия. Я смотрел будто из дна коробки, а надо мной нависал белый куб поверхности. Где я нахожусь? Будто выныривая из опутавшей меня, реальности тонкого мира, я наконец-то осознаю, что попал на самую вершину, в кабинет бога. Там было два коридора, отделённые друг от друга стеной. Сперва, я видел их, как бы находясь между ними, как общую конструкцию, а затем оказался в одном из них. Стены в нём будто бы состояли из пенопласта, я не мог определить их цвет. В одно мгновение он синий, через миг фиолетовый, а затем и вовсе белый. Здесь словно не было разницы между размерами и цветами, здесь не было промежутков. Тусклый свет сочился откуда-то сверху, но я не обнаружил его источник. Здесь всё было слишком точным, монолитным, и грубым, слишком конкретным и правильным. Это загрузочная программа, догадался я, где ничто не имеет различий, являясь одновременно и тем и другим, совершенно абсурдное, не имеющее промежутков, существующее в своей самой простейшей, самой первой и последней форме, как факт. Гиперкуб, заключающий внутри себя весь мир, все объекты. В тот самый миг, когда я осознал это, меня притянуло к стене, и я тут же оказался в другом коридоре. Я понял, что пробился внутрь Изнанки, прорвав собою чёрную мембрану входа, я понял, что воплощает собой Смерть. Пройдя сквозь эту мембрану, я оказался в бескрайнем пространстве, состоящем из тусклого, медного света, не имеющего ни углов, ни стен, ни входа, ни выхода, оно было заполнено ржавыми, пружинистыми койками, как в госпитале. В самой последней посмертной палате. Пройдя мимо стражей в чумных масках, все, кто попадал сюда сквозь ощущения величественности мига, вдруг осознавали, что здесь у них заберут души, сдерут, будто кожу, оставив лишь слепок былой личности. Каждый, лишившийся души, занимал место на своей койке. Но я никого не увидел, а лишь ощутил их фантомное присутствие, и гнетущую атмосферу обречённости. Я успокаивал себя лишь тем, что я здесь всего лишь наблюдатель. «Их расплющит, расплющит строго по ГОСТУ, — вдруг прошептал мне страж. – «Это зал ожидания. Перевалочный пункт, банк сдачи крови, спермы, опыта, всего сразу. Думаешь, тебя не пустят в утиль? Пока что ты только турист. Поэтому я позволю тебе наблюдать, раз уж ты здесь, ибо час твой ещё не пробил». Меня полоснуло осознанием истины сказанного. Взглянув на койки, я наконец-то увидел тех, кого готовили на переработку, чьё присутствие я ощущал ранее – это были безвольные коконы, забинтованные в обмотки Лазаря, подобно мумиям. Они корчились в редких конвульсиях, словно их периодически поражал электрический импульс. Я услышал их стоны, целый хор безысходного плача в мертвенном перманентном гуле вакуума.

А уже в следующую минуту я нёсся без тормозов, подальше от этого места, и позади меня сгорала земля, рушились города и миры. Я сам был себе бог. За короткий сеанс я постиг бесчисленность. Я выкрутил себя из прошлого, как лампу из гнилого патрона, и выбрал настоящее, я выбирал жизнь, когда они развернули передо мной необъятное, белоснежное полотно, похожее на синтетическую оболочку упаковочной плёнки.

Только что преобразованные, пропущенные через ряд эфирных фильтров, куски пережитого опыта, хочется вырвать и показать так, как я их запечатлел, придать огласке.

Сношаясь дыханием

Всматриваясь в надкушенные черты их яблока, пока оно не созреет.
Пространство перестало что-то значить. Нашим общим дыханием соорудился коридор истины. Этот послеобедненный сон открыл нечто такое, чего не открывали даже химические и растительные субстанции. Музыка послужила полупроводником и фоном, оставаясь едва замеченной.
Потусторонние знания, смешанные с дневниковыми записями Спейра, вливались сквозь отступившие реалии. Бастион реального рухнул, тела вне тел парили над нами. И при частичном пробуждении я долго пытался вспомнить, где нахожусь, равно, как и одновременно с этим, пытаясь задержаться там подольше. У меня больше не оставалось сомнений.
Магические полотна, раскрыв свои рамы, лицехватами /фейсхаггерами/ врезались в наш разум. Это врата в иные измерения. И я предчувствовал это, и непреднамеренно не вложил никакой важности в свое переживание.
Текст был заражён мистицизмом. Магией. Истиной.
По его подводным камням межстрочий скользил свет, тот самый, что достигает дна.
Итак, наши дыхания сплетены в одну тугую и гибкую нить. Наши тела равно удалены от реальности. Прямо там, в северной комнате с парадоксально песочными, пустынными стенами, с наваленными на поверхности мебели, вещами, с огрызками плодов на блюде, с кружащимися мошками и затекающим в окно, зноем, прямо там, на развороченной, порочной постели, пахнущей нашим потом, спермой, и позабытыми снами, мы сношались дыханием, чтобы проникнуть глубже, и прорвать плерому. Или хотя бы плёнку собственной ауры.
На проспекте рассыпаны обломки роз, заряженных разрушительным духом скандала и разрыва. Я предусмотрительно прошёл мимо, не став подбирать их отрубленные головы, с осыпавшимися каплями крови, таящих тонкий, сыроватый, ненавязчивый аромат.
Секреции судных дней в голове. Мантры, внесённые под ногти кровью. Заклинания. Тайные осколки скрытого знания.
Я чувствую мир, просто соприкасаясь с ним на улице. Каждый нищий, каждый безумец, пьяница, или старик — все они так неистово смердят своей безысходностью. Замкнутостью. Чем-то прогорклым и последним. Родители детей излучают очень похожие эманации, но они более глубокие и скрыты даже от них самих, у них просто сквозная дыра. Дитя высосало их жизни. Теперь оно более живое, чем они сами. Угасающие и несведущие. Их бы залатать светом, но я чую, что сами они того не желают. Выбор уже давным-давно сделан.

Кровавая заря

Моя кровавая заря там, где её касались мои уста. Рвётся кружево. Мир из окна тлеет нашей прелюдией веры. И ты причащайся с нами, глядя в квадратные окна рая. Магдалена устами обращена к закату. Ягодицы обёрнуты целлофановой гладью, весенним розовым небом, лепестками-заводями, сладостными конвульсиями. Это звук зеркал на заре, это чёрная высь в небесах. Невесомость и рай. Я зрею и наливаюсь, как плод, как бутон, я твоя женщина-змея, тугой лист у меня промеж ног. Терзай его пальцем. Дай мне сил, я кровью тебя покормлю. Овуляция бедной овчарки. Розовые петли терзают моё нутро. Прорезалось солнце розовой блевотиной на торцах зданий. Мой брат – служитель мёртвого храма искинов. Из пласта Изнанки вхожу в реверс-поле. Как приём? Выблевал и принял. Пошёл дальше, и стал совершенством. Это наше священное писание. Страницы апокрифа. Между нами только чёрные лепестки мёртвых костей. Они – два брата. И каждый выражает суть. Я – грузовик, застрявший на мостовой. Я – кающийся закат на рассвете, слишком дождевое, скользкое стекло, ледяной узор. Читай меня, как песнь перьев. Никто не переплюнет наши иконы по технике изящности и мерзости. Лекало Кали между ног моих, в святом зачатье лепестки. Красная кнопка оргазма в лике святом.

Сверх-декаданс

Выключи свет, дай себе шёпот  в рот. Мы произошли от ебли напечатанных букв и пальцев. Вовсю трудится скорость в крови, разгоняя параметры. Над нами – свет из 4-х впаянных в пластик, круглых светильников. В коричневой кружке – вода и обрезанный пластик. Калиюга в затмении. Сверх-декаданс . Ощути его, впусти в себя звук, злорадствуй, улыбайся, смейся себе в лицо, дрочи, проглатывай дрожь. Не спеши, наслаждайся каждой прожитой нитью, каждым укусом в шею, каждой диагональю, сгибом колен. Ангелы жёлтого света, цвета 60-ти вольтной, зажжённой лампочки, наблюдают наш сон в стороне.  Мы приготовили им пурпур под чистилищем век. Мы – боги, и ось. Мы цепи. Мы Цербер. Мы —  боль и основа,  фундамент этого мира, сферы путей, рваные перефразирования реальности, смешанные и сжатые в корне ветра на дырявом восходе. Лязгом цепей прикоснусь к расстоянию, чтобы прожечь его мыслью. Просверленные нимбы ресниц. В чёрных резиновых снах источника всё расставлено по эn-станциям. Иди в обход  и увидишь, как всё меняется. Переработка. Транспортный завод. Транспортиры. Они транспортируют сигнал. В субтитрах. Видео-хлеб растёт. Насущный. Даж нам дне-сь. Длань божья на дне собачьем. Внутри комиссарской будки. Надзор надзирателей за надзором. Вытрезвитель трезвости. В глотке — сильнодействующее снотворное, опиум на двоих, как свет блуждающей звезды. Инстинкт шепчет нам по шире раздвигать ноги. Любишь еблю и рвёшь на себе целлофан, избавляешь душу святую от девственности. Твоё сознание озябло, мир со всех сторон — чужой, только ночью можно смотреть в витрины, изучать фонари, падать в звёзды и провода, всё равно никто не увидит. Просто будь тем, кем являешься, под сточенной побелкой стен. Больное восприятие, нездоровое, в оттенках кетаминового огня. Волосы – между твоих пальцев, пальцы – в губы, синхронно, в тремор комнатных температур, в перегретый процессор мира. Я – как ядерная война – смесь примесей в пустоте. Ты – мой спаситель, Христос. И мне не нужно взирать. Я и так это вижу. Шире, чем спальный мешок, заколоченный. Больше, чем просто коробка, слаще нот и гармоничнее срыва психических спазм. Если мы усыпим себя, мы проснёмся.<Снимок под лампой>. Я совсем рядом, там, где сгорает пурпур. Мы здесь не для того, чтобы держаться, мы для того – чтобы ходить по небу.

Расширенное предание

Свежесть первых плодов моего Начала. Роли лежали где-то на химическом цветке, бликовали на чистых ночах. Маска отпадала шестёркой, ночью, богом в порохе, все отравили, пропустили сквозь искусство, застывший пафос из жизни, вырванный из застоявшегося голоса. Шабаши – льдистые, влажные, пронизывающие. Грани растекаются неоновой кислотой. Первобытное причащение, не страшащееся нового бога. Коллаж паров – то, что мы есть. Коллаж химического тела и синтетического скрежета, собственной, перетянутой перевязи, полной химических, дышащих сыростью, вен. Насыщаешь себя химическим дымом и телесными усладами. Не творить бы сегмент, когда вечеринки врезаются, врезаются таинства. Жизни бликовали на бутылках. Тепличное растение, которое возрождает искусство в этот профиль, даже не зная их имени. Маленькая отравившая выцветшая роль развлекается. Мы совершенны, сквозь нас видно проповедь, мы – это родившая сеть. Было бы топливо. Химический дым, свёрнутое откровение, убитые мыслями, города, проломленные барьеры, апостолы в скринах. Шабаш паров – вечное зеркало. Моё гедонистическое обдумывание — просто оттенки, вакуумом, который я оживил из вод в первобытной действительности. Застывшие руки, обнажившие вечеринку. Город становится трубочкой в тёмного человека. Наши изменения уже однажды сделали своё дело. Моё расширенное предание вместо облатки. Вдыхай невыставленное причащение прямо с гитары. Проникает обнажённый грамм, выцветшие спермы поцелуют слияние. В нашем начале истины – лишь шаги. От зелёной роли обросли занавесы, от фото – дышащие трупы. Заснявший пиздец шумов выцвел, надоел, и готов к спящему п(р)ологу. Ты смотришь на вечеринку, мы обнажены – нас ничто не сдерживает. Ты дышишь, шепчешь на застывший в обработках, неоновый занавес, на религиозную ночь, столп из белых богов. Авангардисты создают искусство в эру контентного потребления. Причастивший Иисус умереть не может. Какой тебе — немного есть того, чего вы все так хотели, но это всё лживый зрачок, толстые жизни, купюры. У нас здесь опущенный коктейль с мескалином и химией. Мы – мёртвые занавесы, заснятые особью, взрывные продукты. От вечеринки остались пробелы, от мира – страстные оттенки. Пара ртов – это кино. Пар с искусством и концепцией. Пар – помутнение. Толстый член президентов – это таинство. Холодные лживые камни, яд в моих венах, дурманящий цвет пропасти с зеркал синтетический порошок. Отравленная богом, слизистая, и страстной апостол вместо дома застывшего, в обрезавшей ночи, окна. Меня, как и всех, исследовал поток потребления. Мы – кадры, которые я оживил из жизни, вырванные из зазеркалья, описывающие своё наследство от павших. Видеоряд вымышленных божеств. Ты смотришь на застывший в ноздрях, кинофильм, на разорванную вечеринку, коллаж из сегментов, рот, яд в телах, слизистый сон чёртовой жизни с обязательным молчанием. Вдыхай через слух шум мира, сквозь нас видно зарю, провалы в угаре, и страсть апостолов в доме Мёртвых.

Спящие арт-объекты. Театр перед зеркалом

Я оседаю в твои ладони прикладом.

Я ставлю всех вас на место, показывая то – что вам со мной не тягаться – я – идея, я – самобытность, я – импульс, а вы – магнитные копии для смартфонов, инстаграм-приложения, просто кукольные натуры. А я – натурщица, я загружаю в вас свой ретро вирус, теперь моя хаосная суть коснётся и вас, все, кого я касаюсь, гибнут, вянут, или становятся сильнее.

Я заражаю их разум – я – поросль, святая нагота, театр перед зеркалом, выцветшие полотна.

Я , я , я, всегда только я, а где же граница? Я жадная, я поглощаю всё вокруг, будто чёрная дыра, всасывая в себя липким минетом.

В моих городах поселилась цвель, век, который загнивает, а на смену ему приходит новый, и пытается быть стерильным, первозданность исчезла, но грязь — то – что мы есть, стерильность вовсе не стремление к постчеловеку, стерильность – махровая деградация в условиях тирании капитализма.

И я смеюсь, смех – это жизнь, смех – победа над смертью, вино с оттенком сепии, на синем атласе, выцветшем до медной зари.

Это мёртвое вино, мой ледяной арт хаус, приправленный изнаночным металлическим оттенком смерти.

На фоне зеркал, нагая, среди пустых бутылок из-под дорогих элитных напитков — мой высокоградусный зашкал. Смотри на меня, как на древние свитки, что намочил дождь.

Я вся твоя, они пусть смотрят, пусть дрочат, но касаться меня может только Пророк.

Сгоревшие сны в обёрточной бумаге — подключай их и смотри как диафильм, плёнку из прошлого, глядя на груды выброшенных вещей, как на подыхающих от зноя, прибрежных китов.

Отсыревшие сны, как бумага, попавшая под дождь.

Снова и снова перегрызаю провод, чтобы увидеть свою сеть.

У тебя запотели глаза от моих снимков.

Я создала мещанскую роскошь, иллюзию красивой жизни, виниловый приквел, фотоисторию-паззл, которую я складываю сама, как судьбу или сестру.

Одолей меня сорной бумагой притворства, человек из чёрного списка явился в твой сон, поднял панику, завысил планку, напугал соседей.

Мы — чёрные тени на стенах лиц этих зданий, что сейчас высвечивает блевотными бликами.

Мои спящие арт-объекты — на стенах, запечатлевающие целиком атмосферу застывшего величия.

Хромированный храм камеры хранения. Вельветовый лимб

Пересадка образа. Мир взошёл на лицо трупным телом луны. Мы выпили залпом картинную галерею и гуттаперчево пошли на взлёт. Ах, если бы нам катетером могли бы залить внутрь эту мятность!.. Начало диффузии ознаменовал левоментоловый выхлоп.
Мёртвые деревья уснули в ожидании весны, совершенные в своей абсолютной обнажённости, словно чистые холсты, их что-то роднит с бетонными столбами и каркасами фонарей. Вокруг всё сверкало, остановленное и заглохшее, лишь наши цеппелиновые моторчики вращались всё громче. Мы рассыпались дребезгом. Снег мерцал вспышками под ритм вельветовых файлов, напоминая цветом и фактурой бетонную стену, с которой содрали обои и штукатурку.
Мы спустились в оледеневшее нутро кварталов, и я заново познакомилась с ними, а затем просто исчезла, оставив след на дорогое, когда мы повернули к крестообразной зелёной вывеске, перекатываясь, словно два робота. «Слишком тяжёлая броня» — растянуто проговорил ты, в момент перехода трассы с мёртвыми светофорами. А дальше – предел. Вечная дорога, бегущая строка или лестница. Мы – два робота-трансформера, которые похожи на детские игрушки, что следуют альтернативным мирам, там есть своя аллея славы и свои фонари, которым хочется молиться или хотя бы отдать честь.
Здесь качество получше, мы уже в разъёме, вне матрицы, по вертикальной оси, внутри рутрекера, движемся по дорожкам раздачи в фонарные щели. В начале было слово? Но какое? Мы теряем его дословность в себе, поэтому распни сейчас имя моё на фонарях, пока я ещё помню, и я поклонюсь им.
Там, в хромированной камере хранения есть только гул двигателя и мерное вращение лопастей ветряных мельниц, замедляющих своё движение, покрытых заиндевелым налётом, там дышит что-то огромное и сипит патефонная пустота. Время выпадает из диалогов и вращается в кусках плазмы.
Я веду репортаж из места события себя, под застывшим от времени, самолётом. Ощущения отслоились и сосредоточились где-то вне тела, словно на мне железный скафандр с вельветовой прошивкой внутри. Мир начинает двоиться, при этом не двоясь. Всё отрывное, как календарные листы. Гуттаперчевая грелка, с мятным раствором внутри, вот примерно кто я. Под бетоном на выверте и на дне, упершись в снежный ворс, и близость асфальта, взгляд размазывается по плоскости. Чувствую себя наброском, планшетом, выкройкой. Что, если я просто ветер, сбивающий с пути? Есть ли у ветра свой путь? Лицо устало, нет в нём искры, оно не театрально. Лицо — просто фокусник лис. Смазанное, размытое, оледенелое изнутри, скользкое. Я всё время ощущала себя воском, который лавирует в растворе накала. Помню теперь только подъём, и бред про рвоту, как она меняет цвета, становясь то жёлтой, то зелёной. Рвота, и её захоронение, как символ свободы от прошлого, отвергнутого, отторгнутого выхлопом. И снова спуск, подкаты снега, вращение в глазах, головокружение, подъём. После этого меня унесло в лимб, где каждый поворот – это новый круг, новое знание. Набитая ватой, я снимала углы, совершала беспорядочные движения, была в том, что не имеет названий и причин, что просто существует, когда ты вывернешься. Это тотальная остановка всего, миг, когда стальные мельницы перестают вращаться, и их обороты смолкают в стылом дребезге увеличенные и замедленные, а под конец они настолько ускоряются, что не успеваешь проследить начало очередного цикла. Передо мной развернулся тоннель, полностью состоящий из ячеек кластерного процессора, набитого информационными файлами, он заглатывал меня, искажаясь и сипя помехами, система, действующая по принципу безотходного производства, или закона сохранения энергии, называй как хочешь, но это не изменит тот факт, что мёртвое питает живое, а живое питает мёртвое. Цикл рождений и смертей — бесконечность, камера хранения Танатоса. Все живое – проявленное, всё мёртвое – скрытое. А мы – батарейки. Как только ты умрёшь – тебя отправят на переработку, из тебя сделают файл, твоя копия будет храниться в архиве танатонтрического мейнфрейма, а блуждающая часть тебя будет поглощена верховным архонтом в качестве пищи-опыта, и только затем, божество выделит из себя снова блуждающий огонёк, бывший когда-то принадлежащей тебе, энергией, и пустит его по миру искать новое тело, новую жизнь, новую роль в качестве компенсации за то, что твоя энергия в этом механизме снова будет потрачена на безжизненно-жизненный цикл. Это нельзя было назвать дозой просветления, но меня высветлило, проставило, забросило в рубеж, и обратно, на выветренную доску объявлений в поисках смысла, которого всё равно нет, который мы никогда не найдём, ведь как только он будет найден и завершён, нас снова отправят в утиль. Остановленное и застывшее – совершенно. На Изнанке есть только гул и вращение. Движение же происходит здесь, где пульсирует жизнь, парадоксально, но она пульсирует и там, разрываясь в коконах, уносясь вихрями под снежный пролёт, под минное поле, подо всё, что застлано. За условной чертой нет бегства. Там только сознание. Мы оставили свои тени там, вышли из тела. Что это было? Понимаю, что мы просто идём, становясь выедающе-белым снегом под чьими-то шагами в парке, в тот момент, когда тобою кто-то блюёт в этот самый снег. Дороги не проявлялись, я к ним дотягивалась дисфункцией ереси, ледяными стёклами, уколами шагов. Мы ныряли с тобой в этот мир, мы искали себя там, а нашли только смерть, нас вывернуло, как из целлофановых пакетов, расстелило в пропасть через унции нескольких световых лет отсюда. Путь не становится ни длинней ни короче, мы будто застыли на месте, но мне кажется, что мы идём. Идём, не сдвигаясь с места, всё время обминая одни и те же знаки опознания, всё те же вышки с красными датчиками вдалеке, всё те же повороты, отороченные бордюром, сухие листья, с прошлой осени и до этой весны, в осколках засахаренного, растолоченного стекла. Реальность не снаружи, и не внутри, это целлофановый кулёк, смятый об асфальт. Я вижу вокруг этот мир, но рассматриваю его гораздо шире. Больше никаких раздуваний и распоясываний. Я была в том тоннеле, задолго до того, как его построили. Сейчас мы просто стелим этот мир заново, всё шире и больше, но не больнее, нет, — приятнее, как гробовая доска постели – тёплая и светлая. Мы вынырнули из вихря жизней, отброшенных шкурой до нас. Я увидела правду, мне показали, как наши жизни перематывают на исходник, мы были прикованы, мы плакали, а они всё резали и резали. Мы стали кадрами. Осталось только смотреть этот диафильм. Для меня всё стало чужим. Оно проветренное и пустое, такое же, как и я. И я могу заполнить эту чужеродность, как шарики — воздухом, но могу оставить их сдутыми. Мир рано или поздно сожмётся, выхлопнет и изменится, но не стоит воспринимать всё так, словно воздушный шар уже лопнул. Мы трещали по швами вертелись, вращались в потоках звука, как в заснеженной сказке, но сказки больше нет. Мы умерли там, у самолёта, взлетели, и отравили город. Миг смерти, которому я сопротивлялась выглядел так, словно на моих глазах сжигали старую фотографию цвета сепии, она тлела, коптилась чёрными вздутыми пузырями, скручиваясь в хлипкий, чёрный нагар, и рассыпалась в снег. А затем мы поднялись и пошли дальше, вокруг меня вихрился тоннель из шумового эффекта в оттенках медно-фонарного блеска. Никакого белого света внутри. Там всё иное, даже не чёрное, не наполненное и не пустое. Я хотела удостовериться, что мы не оставили себя под тем самолётом. Но на фото запечатлелся лишь снег. Он напоминал пятно той фотокарточки, которую только что сожгли. Я вдруг поняла, что в этом мире мы ко всему крепимся на липучках, почти таких, какие клепают китайцы, привязаны серебряными шнурами, ввинчены спиралями накаливания во временные тела. Осознав это, я принялась отдирать их, сперва от дерева, от дороги, чуть было не оторвала и от тебя, но вовремя спохватилась, испугалась, и всё вернула на место, поняв, что если всё оторву — увижу мир, который не крепится. Смысл сматывался, ведь только он один наверное и есть, а всё остальное – липучки, мы не при чём, нас сотворили такими, и если всё отлипнет – «кина не будет». В прочерке между строк сквозит изнуряющая деталь – Быль.
Февральская гонка по кругу, внутри проштампованной зимы, зеркало, в котором ничто не отражается, плазматические выбросы. Реальность запихнули в усилок, и подключили, вывернули на изнанку, в это жёлтое месиво из останков. У меня есть только эта реальность, поэтому я всё время возвращаюсь в неё, поэтому я за неё цепляюсь, потому что больше никакой другой нет, и других я не помню. Вмонтированные в командную строку, прошедшие через сервер, мы застыли под нимбом, налитым топливом, читая высеченные безмолвия мантр. Движение и распятие. Уже совершая последний круг, почти осознавшись, вернувшись из лимба, я заметила какой-то прямоугольный символ, начерченный на снегу, будто кто-то пытался изобразить робота, а фото зафиксировало его, вырвало из небытия. Мы вернулись оттуда, принеся метки, словно те, кто на машине времени протащил за собой огонь или снег. И покуда образы и картины из склеенных воспоминаний проходят таможню, я бегу к ним, словно к чему-то родному, как к пароходу, встречать прибывших. Самолёты стекли зелёной слезой будней в электронные часы. Всё смотрю и смотрю, как оно кружится, — кружево нового дня. Чувствую себя всё больше роботом, который становится человеком, обретая чувства, только наоборот. Сны остались на сжимах скрученного тряпья, где-то в промежутках — что-то помнишь, а что-то нет, что-то переплетается с обрывками, ускользает во внутрь, и это уже не развернуть. Просто есть утром суп, и впервые видеть, то, насколько красива каплевидная жировая сеть, натянутая на его поверхность, словно скопление вселенных, в одном первичном бульоне. В чёрном, беззвучном поиске. Спуске. Мы набиваемся в путь, как в подушку перья, летим кому-то под голову, чтобы сниться. Прошедшим этот предел – всё пришьётся. Всё было и не было, как-то смелось. После себя осталась только муть и плавающие фонари, их стальные поверхности, медные, световые круги, Ханг Драмы, на которых можно было разбрызгивать ambient той ночи, но и она уже мертва. Мы возвращаемся в прошлое, чтобы зафиксировать залп, но его не было. Всё пронеслось. Я вижу, как струится смог, свет, он повсюду, медовыми вихрями затекая в меня. Мир вылупился, когда я выглянула в окно, внутри и на поверхности, как закладки или карикатуры.
Отходняк – это следствие того, что мы были там, в этом парковом лимбе…

Тени пролистанных профилей

В этот город прорезалось утро. Весь мир сосредоточился на бессмысленной гонке. Жизнь стала помойкой, бессмыслицей, профилем в инстаграме, люди, как обезьяны снимают все подряд, вырывают контекст из жизни, помещая в свой профиль, бережно его храня, не стыдясь предыдущих оттенков, показывать, как ты растешь, кем ты был и кем ты стал, они любят наблюдать за этим, они любят наблюдать твой стиль. Лишь тени, бледные тени их пролистанных профилей.

Подключай разъемы в новое перерождение.

Я — Алибаба Отворяющий дверь.

Инстаграм, покажи своё видение мира, покажи, как ты видишь себя, покажи им рай, детка, свист миря и тропический рай, любовник-аль капоне, купание в грязной реке под мостом, покажи им рай, детка, покажи им зарю.

Блевала я своими снимками им в лицо! Показывая мерзкое прекрасным, через призму столетий, как крепкое вино, как синий бархат, выдержки вкус.

Сквозь века эпох, бархатным эхом донесусь, взрывая их кастрированное, стерилизованное восприятие.

Криогенные капсулы с вечностью – как снимок vhs из фильмов ужаса, город разврата и соблазна.

Мысли рассыпались фальшивыми блестками на лицо.

Всем надоело искусство, все захотели обычную жизнь, телешоу, скрин шот альбом из жизни.

Это большой каталог вещей, большой каталог икон, которыми можно вдохновляться.

Я воплощают в жизнь свои развратные детские фантазии, девочка, которая подросла на сказке Эммануэль, Анжелика и Марианна — роковая женщина, соблазнительница, но при этом, боевая подруга, независимая и страстная.

Китч — как образ жизни, образ жизни — как китч, жжёт ноздрю, вытирай о них пасть, они трутся своими промежностями, они ебут друг друга, сладко и глубоко вздыхая, как паутина под сквозняком, гулом холодильника, венам, жилами метро.

Нелегальные мысли раскатаны по скользкой улице дешевой сценой в театре.

Когда попсовая песня превращается в фильм ужасов, в кровавый треш, снятый на дешёвую камеру, как фильмы Девида Линча в симбиозе с Тарантино, она не знала, что её снимают, она снималась в своём кино — кровавый сон из менструального месива.

Тёмная, застывшая синева её глаз, как вытекший исток, взмокшие нити, взмокшая кожа

Он поёт охрипшим, полным страсти, голосом, он будто танцует на льду, будто танцует балет.

А я отсекла все человеческое, как чёрная лебедь, отсекла, как голову богини, и подала её к столу.

Его музыка — театр

Балет

Драматическая пьеса

Все это время мы врастали в кресло

Все это время жизнь была видеоклипом, пьесой в театре под единственным прожектором

У кого хватит терпения долистать до конца ленту?

 

В ванной плавали обрезки ее волос, а затем она налила эту воду в стакан. Обернулась в сторону по пробуждении и увидела блаженное лицо спящего Иисуса.

Шелест ночных Вагин (Промо)

Ждала его в этой горячей стране, раздвинув ноги. Везде шелест ночных Вагин, райских тропических цветов, с тугими листьями. Их серебряная краска говорит о многом.. Это произошло, когда ты спал, в это время моя вагина попала в захват объектива, и я поделилась этим снимком с миром.

Это плохое кино для плохих девочек, которые делают вид, будто они хорошие, но скрывают свои мерзкие, грязные тайны, девочки – насекомые, сношающиеся с собой перед зеркалом.

В выемке пространства, влажного и прекрасного, как экзотический цветок с кожистыми лепестками, с нежными, сочащимися сердцевинами клитора, их раскрытые губы-пасти манят тебя, давай, вскользись, ты ведь уже давно пытался меня одеть, прикрыть чем-нибудь, ибо я бесстыдно раздета, бесстыже раздвигаю широко бёдра, я – будто Кали, богиня войны с дерзко высунутым языком, я скалюсь тебе в лицо в диком танце, держа в своих руках твой отрубленный член, член моих поверженных врагов. Мой мир горит во мне как кунг-фу. Им со мной не тягаться – я – идея, я – самобытность. Я – импульс. А они – магнитные копии для смартфонов, инстаграм-приложения, они просто кукольные натуры. А я – натурщица. Святая нагота. Театр перед зеркалом. Выцветшие полотна. Перевёрнутые зеркала, опрокинутые отражения.

Всё стало оранжевым, робким. Таким был этот закат, хрупкий, как исчезающий оттенок. Её вагина говорила с ней, в тот момент, когда он снимал её на смартфон. Шёпот тысяч вагин, они шуршат словно дикие тропические цветы, ядовитые и сочащиеся, привлекая своим шелестом насекомых, жаждущих испить их нектар. А затем липнут, как мухи на мёд.

Меня посвятили те говорящие цветы, цветы моего начала, их шелест и шёпот в ночном саду. Они источают благоухание. Гладкие кожистые цветы. Спящие бутоны их клиторов. А затем из них выкачивают оргазмы, чтобы обеспечивать работу электростанции. Остались только помехи, остальное размыло водой. Стёрло почти до блеска, до проявляющихся контрастов. Царство резкости. Целуй мой клитор, пей мой млечный, сочащийся сок. 50 тверков — и она твоя. 50 тверков серого.

Петербургские сказки

Часть I. Павел I – Петру I: «Научись не прощать»

Lucifer! Ты впервые свободен от адского плена.
Научись не прощать — и жестоко казни за измену.
Наложи на злодеев – безвременья мрачные узы.
И исчезнет тоска и придет к Тебе – Черная Муза.
Не жалей Ты грехов нечестивых проклятого стада.
Пусть в забвенье уйдут и познают скорбь Черного Ада.
Выбрав цель- вожделей, средства тотчас же сыщутся сами.
И хвали лишь Себя непокорными злыми делами.
Твоя Воля – их крест и дождутся заслуженной кары.
В Преисподней их мест – не займут жрицы черных кошмаров.
Каждый сам себе рок – оживи свою Черную Силу.
Коль пришел давний срок – Ты опять победишь Михаила.
Жизнь не повод страдать – только поиск Дороги Отмщенья.
Жизнь – Желанья Печать, Радость Действия вместо забвенья.
Только Ты пожелал и снимаешь опять цепи плена.
Те, кого проклинал – неизбежно склоняют колена.
Хищна Адова Пасть, и в Геенну запустишь Ты сети.
Грешных душ словишь всласть — из огня в горький лед и под плети.
Нифльхейм – это боль, там, где Адовы Черные Своды.
Там найдешь свою роль – Палача самозваной свободы.
Радость Жизни Твоя – Своей Страстью колоть малодушных.
Стисни Древко Копья – Чьи-то подлые козни – разрушишь.
Пусть признают, что Ты – многократно тех тварей сильнее.
Воплощай же мечты и толкай их в Хельхейм поскорее.

Gilel Elohim, октябрь 2018 г.

Часть II. Над Стиксом разводят мосты

Готов повторить Я молитву – на древних семи языках –
Иду Я по лезвию бритвы, иду Я с кастетом в руках.
Никто из чужих — Мне не пишет, никто Меня больше не ждет.
А Смерть – то энергия жизни, к борьбе за Свободу зовет.
Свобода творить Свое Слово, и в Дело его воплощать.
И сбросить — презренным оковы. Поставить им тлена печать.
На шеи накинуть удавки. Заткнуть их поганые рты.
В Аду на Кругах будет давка – над Стиксом разводят мосты.
Шломо бен Давид на скрижалях — им Свитки Суда записал.
А Тор в роковой наковальне – клинки Мне и стрелы сковал.
Мне Хель протянули кинжалы, надела Лавровый Венок,
Сказала: «Не страшны удары, коль снова идешь на восток.
Тебе же ковать подлым цепи – Ты сам себе Демон и Бог.
Один Ты решишь, кому в склепе, змеей черной ползать у ног».
Gilel Elohim, октябрь 2018 г.

Часть III. Кара Норн

Темной ночью дорогой Мидгарда — Я иду с Королевою Мартой.
И не смотрит ни вправо – ни влево. Ее очи полны – черным гневом:
«Королева должна быть свободна, но не завтра, а прямо сегодня.
Знаю, кто в черном дьявольском склепе — заслужил свои мрачные цепи.
Я обетов своих не нарушу – приведу Тебе падшую душу.
Испытай душу страшною мукой – испытай бесконечной разлукой.
Испытай отчужденьем холодным, вереницею тварей голодных.
И своим легионом бесплотным – эта мука ей будет бесчетной.
Но зачем лавры душам презренным? Носишь лавры – и знай себе цену.
Никого не венчай Ты напрасно – черных змей диких с жалом ужасным.
И молитву твори ежечастно – каждый муку найдет за грехи.
Демон Черный под вечер ненастный – подлецов искупает в крови.
Просто верь – где-то есть Правосудье – Тебе с этим спокойнее будет.
Веришь Хель – это Вестница Рока. Кара Норн — нестерпимо жестока.
Не равняй нечестивцев с Богами – пусть горят у Тебя под ногами.
Пусть горят вместе с павшей листвою – пусть оковы найдут под землею.
Королева водой несвятою — все-равно Твои раны омоет.
Причастит тебя ядом холодным, чтобы стал Ты вновь Злым и Голодным.
В Древнем Замке – в холодном подвале – выпьешь Зелья из Чаши Грааля.
В Черном Зеркале видишь Ты снова – кто носить Твои будет оковы –
Кто носить Твои будет печати – кто под властию Царских Проклятий.
Чья Тебе служба будет ценнее — тому петли оденешь на шеи,
Чтоб жестокость Твою почитали, и пощаду и милость – не ждали.
Не ищи Ты от мертвых признаний, и молитв в роковой пустоте.
Я с Тобой в Твоих Черных Желаньях, Я с Тобой в Твоей Адской Мечте».

Gilel Elohim, октябрь 2018 г.

Назад Предыдущие записи Вперёд Следующие записи