Илюша Кыштымский

Илюша Кыштымский – версия Алёши Кыштымского из альтернативной вселенной. Его точно так же нашла сумасшедшая старушка, вот только её так и не госпитализировали, и она продолжала заботиться о гуманоиде. Илюшей она назвала его в честь Ильи Муромца, а фамилию ему дала двойную – Кыштымский-Муромец. И, подобно сказочному герою, гуманоид пролежал у неё на печи тридцать лет и три года.
Долго и безуспешно он пытался передать телепатический сигнал на родную планету. Тщетно. Его никто не слышал, и только сумашедшая бабка рассказывала ему русские народные сказки. Вскоре он прекратил попытки, забыл своё настоящее имя, и стал мысленно называть себя Ильёй. Он уже не отличал, где бред, где реальность – он действительно поверил в то, что он – действительно Илья Муромец. Бабка всё это время практически не старела, только становилась всё более безумной.
Однажды к её домику подошли три измождённых странника в одежде из целлофановых мешков. Нищенствующие монахи новой УФО-секты. Илюше они сразу не понравились, но к тому времени, мышцы его усохли, а разум ослаб – он не мог ни убежать, ни понять толком, что происходит. «Это живая вода» — сказали УФО-монахи. «Новейшая разработка, нанотехнология! Поставит на ноги даже овощ!» — в доказательство своих слов, УФО-монах вылил немного воды на грядку с морковью. Морковь тут же повылазила из земли, отрастила ноги, и начала бегать. Или, это показалось безумной старухе, которой УФО-монахи подмешали живой воды в чай. А дальше им начали казаться совсем уж гротескные, психоделические вещи. Всё было чётко продумано.
Илюшу Кыштымского уфопоклонники транспортировали в свой скит, и возложили его в позолоченную коробочку, подобно мощам святого. Он должен был изображать мощи. Каждый день УФО-монахи вливали ему в рот немного живой воды, от чего он проваливался в мир, где он богатырь и совершает подвиги. Былинные события, герои русских сказок, необъятные просторы – всё это оживало перед ним, и было таким живым. В это время его тело, подключенное к трансформаторам благодати, снабжало монастырь уфологов святостью. Илюша не старел. Он ничего не ел, и делал всего пару вдохов и выдохов в день, с каждым годом всё замедляясь. Трансформаторы благодати иссушили его, превратив в мумию. Его показывали паломникам в качестве мощей. Паломники целовали Илюшу через запотевшее стекло.
Триста тридцать три года монастырь имени Илии Кыштымского продолжал работу. Но трансформаторы износились, поток паломников иссяк, витражи в окнах затянула плесень и паутина, а волхвы окончательно сошли с ума. Вскоре на монастырь напали монголы, и вырезали волхвов всех до одного. Однако, они не заметили покрытую пылью мумию в ящике. Сверху они набросали какой-то хлам, и так Илья Муромец провёл ещё 666 лет.
Монастырь превратился в руины. Никто не помнил ни волхвов, ни монголов, ничего. Лопата китайского строителя случайно наткнулась на какой-то трухлявый ящик. «Опа, да тут сущёный человек!». Сначала китаец хотел изготовить из Ильи Муромца пилюли от импотенции. Однако, присмотревшись, он увидел, что мумия не качественно забальзамирована, и пилюль из неё всё равно не сделать. Тогда китайские разнорабочие отнесли Илью в краеведческий музей. Там он лежит в запасниках музея, рядом с другими, никому не интересными экспонатами. Никто не знал, что он жив, и до сих пор продолжает совершать подвиги.
Однажды в музей прибыл ревизор из областного центра, и всё содержимое запасников вытащили на свежий воздух, чтобы избавиться от совсем прогнившего старья. В этот момент в сузившийся зрачок гуманоида упал луч света, что на мгновение оживило его находящийся в анабиозе разум. Он увидел светило, которое медленно расходует водород, и когда-нибудь станет красным гигантом. Тогда Илюше стало совсем спокойно на душе, и он понял, что ему больше некуда спешить. Перед тем как снова отправиться в мир русских сказок, Илюша Кыштымский сочинил хокку:

Течение времени безупречно.
Лежать на печи. Наблюдать.
Ещё три миллиарда лет.

Нас будто бы Время уносит всё дальше…

Нас будто бы Время уносит всё дальше,
Исток превращая в подобие фальши.
Стремлений безмерных итоги запрячет,
Но это всё фарс и иллюзия спящих.
Всю Истинну вскроет, но только для зрячих,
Для тех кто не мыслит о неудачах,
В моменте «Сейчас» как птицы парящих,
Лишь это — то наше злое проклятье,
Но только это принудит идти дальше.
Из Тьмы, да на Свет, пускай даже в чащу!
Но Дальше, и Дальше, и только Дальше!

Дойдя до грани, кануть вниз…

Дойдя до грани кануть вниз
И взмыть на Крыльях в Неба дали.
И отыскать глубокий Смысл
Там где другие не искали.
Таков наш Рок — такая Жизнь,
Другие грезили лишь снами,
А Мы с Тобою добрались
И Единение сыскали.
Мы Счастьем Жизни полним высь
С Тобой, мой Милый Друг, до грани
Того, что было добрались
И упредили все страданья.
Пороков лжи и алчных пут
Как буд-то Мы не замечали,
Ведь новая Блаженства Жизнь
Наполнит новыми мечтами.
И их познаем Мы теперь,
И новых скорбей не заметив,
Расправив Дух,
Так, словно парус для Детей
Порог Мы упраздним страданий.
Возвысив Наше Естество
Души крыла расправит Лебядь
И как величественный Орёл
Пройдёт все бури не заметив.

Мой новый меч в моей руке…

Мой новый меч в моей руке
Стремится разрубить оковы
И путы отделить от Слова
Того, что накопились вновь.
Поэта мерит только Знанье,
Его не ведомы страданья
Всем окружающим.
Таков он может весел быть, печален
Но лишь один Он полно знает
Как Музы бьют, отягощая,
Своими Мыслями порой.
Но по итогу, лишь только строки
Не те, что думал на пороге
Он выльет на свои листы,
А те, что указали Боги,
Лишь те, что указала Ты!
Таков удел, Поэт не волен,
По Воле Их он удостоен
Такой удел на плечи взять.
Но в этом Счастье,
Нет печалиться причины
Ведь он с рожденья в ту пучину
Весь окунулся с головой.
И те, кто судят Его строго,
Пускай померятся с тем Богом,
Которого возвёл Творец
На пьедистале неуклонно
В трудах своих, все больше скромно,
Но возвеличив наконец!

Немой Я был…

Немой Я был,
Страдал позором.
Но взор мой был неутомим,
Искал чем бы наполнить скоро
Моей Души пустой графин.
И в этом поиске безмерном,
Меня пленяла речь Творца,
Так тонко Музыка звучала,
Была Она мне так мила.
Со Временем блаженство тая,
Незримо растворяло плоть.
И сладко-горький сок Познанья
Сжимал мне Сердце — стыла Кровь.
Примерив разные короны,
Менял их на наряд Шута.
Ведь близок только Дух Свободы,
А не чины — пусты князья.
И вот уже минули годы
Тех молодых задоров дни.
Я стал немыслемо спокоен,
Но всё смеётся Шутъ в груди.
То Божья кара — Проведенье,
И Я пленён такой стязёй.
Благодарю за это Счастье!
Всегда остаться лишь Собой!

42

«Правильно поставленный вопрос — половина ответа».

Исколесив полмира до седин,
Я оставлял полмира впереди —
Проверить обоснованность сентенций.
И сердце билось пёрышком в груди,
Когда я вопрошал «21»,
из рук не выпуская полотенце.

Нескоро, Пёсий Бог, тебе за мной,
чтоб отмерять шаги судьбы земной,
но я считал —
и список был некраткий.
Я проклинал царя.
Я крал зерно.
Я порицал.
Я был с чужой женой.
Я ел сердца.
Подслушивал украдкой.

«Входите.
Подождали и внизу б».
На год по зубу.
По греху на зуб.
На грех — по богу,
по строке
и ному.
Ты так далёк,
мой друг —
мой верный труп,
как громный глас
архангеловых труб —
на полпути
к далёкому Иному.

Ослеплённый Гуинплен

Он брёл в одиночестве средь шумного люда
Ему не нужно было ничего,
Лишь знал он одно,-
Что счастья не будет.
И чувство мести сердце жгло.
Наощупь он брёл —
— Лишь клюка ему в помощь.
Ото всех он ушёл
В Хэллоуинскую полночь.
И знал он, что ждёт его там :
Униженья, голод и лишенья
Не в силах он был стерпеть —
Убежал, чтоб счастливым
Побыть хоть мгновенье.
Уж много он лет
Во скитаньях проводит
И Смерть, что он ждёт
Всё никак не приходит.
А кто знает, что лишь сие для уродца
К спасенью ключ, что на дне во колодце.
Уж Солнце взошло и рассвет накрыл мир,
А он всё бредёт, не жалея сил.
Он смерть приближает —
— спасенье от мук.
Не лучше ль тогда удавиться о сук?
Но веровал он, что сие — большой грех.
Это его поражение в игре.
И вдруг… улыбнулся он, глядя в ручей,
Увидел красу в отраженьи лучей
Он словно забыл, что с ним было тогда,
Когда изуродован был навсегда,
Забыл он, что плен был,
Забыл тот побег,
Когда в облике девушки переплыл сотню рек,
А всё для того, чтоб спастися из плена.
Ценою свободы стало колено:
Теперь хромота — его вечный удел.
Но взгляд его ясный уже потускнел,
Но верит слепец, что свобода дороже
Хоть вынужден ныне пугаться прохожих,
Ведь бывший хозяин его, как шакал
До недавних пор его везде искал,
Но высшие силы ему помогли
Укрыться и избежать петли,
Ведь знал он с младых лет,
С теми что происходит,
Кого компрачикос вскоре находит.
А чтобы малец не взирал больше на кровавые реки
Лишил его очей Хозяин,
Зашив суровой нитью веки.
Бежал он от Хозяина лишь чудом:
Оплошность слуги позволила вырваться оттуда.
И сквозь леса, поля, ручьи
Бежал он прочь,- но лишь в ночи,
Ведь днём цепные псы за ним.
Хозяин был неумолим,
Но вскоре Гуинплен узнал,
Что душу Богу тот отдал.
И вот лишь пару лет теперь
Он бродит по Земле как человек.
А совсем ещё недавно словно был он зверь
И думал, что судьба его — так доживать свой век.
Но в города он не заходит —
— Боится, лишь поодаль бродит.
Он знает, что плебеи были за того,
Кем был порабощён он достаточно давно.
И вот, опьянев от свободы,
Он обнажил свои урОды (здесь — уродства).
Но был красив невероятно
Его безумный, диковатый взгляд.
И вот он заприметил наконец
Дым городов, что полны были чудес.
И, встав с Земли, он отряхнул Землю рабства с платья своего,
А после зашагал уверенно он в град,
Пусть знал — никто ему не будет рад.
Однако он таил надежду в глубине души
Найти покоя наконец в городской тиши.

Влезть в мёртвую лошадь. Танатэротическая фантазия

Мы идём по просёлочной дороге, жаркий июльский полдень, громкий треск кузнечиков, цветение пижмы. На тебе лёгкий полупрозрачный хитон и сандалии, за спиной колчан со стрелами и лук. У меня густая библейская борода, на голове шапочка из медной фольги. Мы выпили немного пива со спорыньёй, идём и пританцовываем.
На обочине дороги мы видим распухшую на жаре мёртвую безглазую лошадь. Её брюхо разорвано шакалами и стервятниками, они уже успели неплохо попировать, кишки наружу, сладкий смрад — настолько плотный, что хочется блевать. Я беру тебя за руку, и подвожу к зияющей дыре в брюхе.
Видишь этих весёлых опарышей? Смерть переходит в жизнь и обратно… Вечная пульсация. Я предлагаю тебе слиться с вечностью. Сейчас. Ты с сомнением смотришь на меня. Я достаю что-то склизское и распададающееся у меня в руках. Потрогай это. Чувствуешь, какое оно липкое и влажное?
Ты погружаешь свои пальцы в липкую и влажную мёртвую плоть, а я — во влажную и липкую живую. Вакуумная вагина посасывает мои пальцы. До предела разгорячённые пивом и спорыньёй, полуденным мороком и запахом смерти, мы сбрасываем одеяния, и, словно два белых, голых опарыша, забираемся внутрь трупа. Черви щекочут нас, мы извиваемся в разлагающемся мясе, срастаемся с разлагающимся мясом, ты же хочешь моё мясо, моё разложившееся мясо, хочешь? хочешь? хочешь? черви сшивают нас вместе, в твоей вакуумной вагине вырастают зубы как у миноги, моё тело покрывается ртами. Няммм

Фата Моргана. Тантум Маргента

Фата-Моргана. Тантум Маргента.
Алина. Калина. Ом, Кали-ма! Окалина
змеевик оплела звонким синим сусальным салом.
Шалом-Андро-Медведная Дева – Медянка,
Скользя-ЩИй УГорь Sanctum Spiritus Ӕthylicus – залпом!
Закусила и запилА.
За висками – обертонно – обетованно запела
некро-цикло-пила
криптоморбидного Пана.
Инжектором втиснула языки USB-имплантов.
жилы златые веб-коридоров змеились
ASMR-ужжами по лабиринтам неокортекса.
Жизнь проползла коридорами Тантум-Маргенты
Рот онемел от горечи Фата-Морганы
Spiritus – залпом! Сок ало-лунно-калинный –
Сквозь ГЭБ проползает Ар-Гонзо-моментом
Тантум Ризомой по ламповой Лавре пост-репликантов.
Помнишь – хрустели кристаллы на Поле Экспериментов?
Бензидаминовой вьюгой завертясятся в Высших Пространствах
b/ле(я)дные Ангелы в противогазах и с крыльями из пропеллентов.
Звоны куд(з)ябликов. Струны Хладона-12.
Вместе с Тиккуном пройдём кислотой по унылым аллеям Друккарга
Сернистым газам подставив свои онемевшие лица.
Этот удушливый слог – мурмурация в небе перед пожаром.
Выпьем на брудершафт, и заржöм, поджигая поджухлые листья.

 

____________________________________________
***

Фа́та-морга́на (итал. fata Morgana [ˈfaːta morˈɡaːna]) — редко встречающееся сложное оптическое явление в атмосфере, состоящее из нескольких форм миражей, при котором отдалённые объекты видны многократно и с разнообразными искажениями. Своё название получило в честь волшебницы — персонажа английских легенд Феи Моргана.

Тантум Маргента — «Только Пурпурный», переделанное название препарата тантум роза, в состав которого входит бензидамин — индольное соединение. Так же на базе индола делается краситель индиго. Получается, что Тантум Маргента это название вымышленного препарата, несущего Пурпурное Просвещение.

Имя Алина однокоренное со словом Alien, и означает «Чужая». То есть, героиня этого стиха — нечеловеческая форма разумной жизни, возможно демон или инопланетянин.

Кали́нов мост — мост через реку Смородину в русских сказках и былинах, соединяющий мир живых и мир мёртвых[1]. За Огненной рекой жил Змей Горыныч и находилась избушка Бабы-Яги[2].

Кали, здесь, как и Баба-Яга, персонифицируют архетип Великой Матери.

Змеевик — медная трубка, деталь самогонного аппарата. Самогоноварение здесь означает алхимическую работу.

Синее Сало — отсылка к роману Сорокина «Голубое Сало» — это особый материал, обладающий бесконечной анти-энтропией, топливо для вечных двигателей.

Шалом-Андро-Медведная Дева – Медянка — здесь раскрывается образ героини. Как я уже писал выше, это — не человеческая форма жизни. Шалом-Андро-Медведная — прилагательное, составленное из множества частей, характеризует её химерическую сущность, составленную как бы из фрагментов разных существ. В этом слове угадывается Андромеда и Саламандра.

Медянка — вид змей рода медянок семейства ужеобразных.

Sanctum Spiritus Ӕthylicus — Святой Этиловый Спирт — то, что Дева-Медянка получила в процессе алхимического самогоноварения. Спирт и Дух не только пишутся одинаково, впервые спирт был получен именно алхимиками, и они тогда подумали, что выделили экстракт Святого Духа. Она выпивает залпом полученный экстракт.

За висками – обертонно – обетованно запела
некро-цикло-пила: зажужжали пилы, делающие отверстия в костях черепа для вживления электродов.

Криптоморбидный Пан — ещё один персонаж, появляющийся после выпивани Святого Спирта. Этот персонаж воплощает автора. Как бы Пан, но как бы и не совсем. Какой-то инопланетный аналог Пана, может быть даже Слюнявый Козёл.

ГЭБ — гемато-энцефалический барьер, ГЭБ) (от др.-греч. αἷμα, род. п. αἵματος — «кровь» и др.-греч. ἐγκέφαλος — «головной мозг») — физиологический барьер между кровеносной системой и центральной нервной системой.
Святой Спирт проникает в мозг через ГЭБ.

Ар-Гонзо-Момент — момент, когда безумие достигает R-комплекса, рептильного слоя психики в глубине мозга.

Репликанты — существа (андроиды и клоны) из фильмов «Бегущий по лезвию»
Просочившись через ГЭБ, безумие распространяется наружу, расползаясь по Лавре андроидов — то есть, трансмутация затрагивает не только внутреннюю сущность Чужой, но и всё вокруг.

Русское Поле Экспериментов — песня Егора Летова.
Козёл напоминает Чужой, как они хрустели снегом на Русском Поле Экспериментов.

Бензидамин — НПВП, принадлежит к группе индазолов. Оказывает противовоспалительное и местное обезболивающее действие, обладает антибактериальным, противогрибковым и антисептическим действием.

ПРОПЕЛЛЕНТЫ (от лат. propellens, род. п. propellentis-выгоняющий, толкающий), инертные хим. в-ва (обычно смеси двух и более компонентов), с помощью к-рых в аэрозольных баллонах (см. Бытовая химия)создается избыточное давление, обеспечивающее вытеснение из упаковки активного состава и его диспергирование в окружающей среде.
В мировой практике до сер. 70-х гг. 20 в. в качестве пропеллентов применяли гл. обр. хладоны — обычно 11 (фтортрихлорме-тан) и 12 (дифтордихлорметан), реже-114 (тетрафтордихлорэтан), 21 (фтордихлорметан), 22 (дифторхлорметан), 113 (трифтортрихлорэтан), 115 (пентафторхлорэтан) и т.д.
Вредное влияние хлорсодержащих хладонов на защитный озоновый слой атмосферы Земли ускорило проведение во мн. странах работ по поиску заменителей хладонов. Их доля постепенно снижается благодаря применению др. инертных в-в: пропана, бутана, изобутана и их смесей, диметилового эфира, N2, N2O, CO2 и т.п.

Хладон-12 — негорючий газ, используемый в качестве пропеллента. Воздействие на организм человека сравнимо с диэтиловым эфиром. При нагревании выше 300 градусов начинает выделять хлороводород и фосген.

Куд(з)яблики — дальние родственники Глокой Куздры. Или зябликов. Как выглядят куд(з)яблики, точно неизвестно, но многие очевидцы описывают их как маленьких птичек, похожих на скворцов.

Тиккун — ‏תִיקוּן‏, «исправление»; тиккун олам, ивр. ‏תִיקוּן עוֹלָם‏ или תִקוּן עוֹלָם — «исправление мира»), понятие в каббале — процесс исправления мира, потерявшего свою гармонию в результате швират келим.

Друккарг — в Розе Мира Даниила Андреева, это шрастр российской метакультуры. Шрастры — инопространственные обители инфернальных античеловеческих сущностей, в шрастрах встречаются большие высокотехнологичные города, населённые игвами и рарругами.

Мурмура́ция — это явление скоординированного полёта огромных стай птиц (скворцов, галок, ворон и т. д.), образующих динамические объёмные фигуры переменной плотности.
Так, скворцы, сбиваясь в грандиозные стаи, исполняют «танец скворцов», создавая зрелищные сжимающиеся и разжимающиеся облака с чётко очерченными контурами, движущиеся непредсказуемым образом.

_______________________
И так, Козёл просверливает в черепе Чужой отверстия и вживляет ей импланты. Затем, они принимают форму химических ангелов — существ в противогазах, с крыльями из веществ разной степени токсичности, и спускаются в Друккарг, то есть, в русский Ад. Они как бы отождествляются с кислотой, которая осуществляет исправление Ада, и подставляют лица сернокислотному дождю и сернистому газу, они сами действуют на мир как кислота. Тиккуном в Аду становится кислотный дождь.
Козёл и Чужая идут по аллеям Ада, усыпанным осенними листьями, или чем-то похожим (в аду не растут настоящие деревья, так что это, скорее всего, не листья, а лица, и лучше не думать, откуда здесь взялось столько сухих лиц). Над Друккаргом поднимаются облака инфернальных птиц — они чувствуют, грядёт пожар, и беспокойно кружат в небе.
Козёл и Чужая выпивают на брудершафт ещё Святого Спирта, и смеясь поджигают кучу листвы (а может быть лиц, непонятно, что там по осени сметают в кучи и жгут). В Аду разгорается пожар, льёт кислотный дождь, в небе танцуют чёрные птицы. Герои стихотворения продолжают, смеясь, пить спирт.

Алхимическому Андрогину

Многоглавый Изумруд —
Мы крепчаем, нас ебут.
Мы взмываем в Эмпирей!
Мы пылаем всё сильней!
Там, мудрёный, словно Кант,
Льётся млечный лубрикант.
Ты мятежна, как Фуко —
Пробка в попке глубоко!
Да! — сложна как Деррида
Твоя сладкая пизда!
Тайных знаний поцелуй —
Он как твой могучий хуй,
Что приносит свет со звёзд —
Ты — Блаженный Хуепёзд!
Ввысь, в космическую даль —
Ты блеснула как хрусталь…
Но тебя коснулся мрак
Бездной сотонинских срак…
От чего ж так пуст твой взгляд?
Ты, быть может, принял яд?
Попа пламенем горит
Как тоннель Хеметеррит…
Ты срываешься в Спираль —
Мне тебя ужасно жаль.
В твоих венах вьётся Соль —
Делишь ты Себя на Ноль.

_______________________________________
***

Многоглавый Изумруд — намёк на Изумрудную Скрижаль, многоглавый — то есть, Скрижаль преломляется в множественных умах пневматиков, попавших в Сансару.

Собственно, в сансаре мы крепчаем, а нас ебут. Ну, архонты там всякие, да и мы друг друга периодически поёбываем… Но это всё для того чтобы дух закалился.

И вот мы взмываем в Эмпирей, то есть достигаем уже подступов к престолу Творца, мы ангелы. Млечный лубрикант —  это типа Логос. В некоторых религиях считается что Логос это семя Демиурга, или его молоко. Короче, что-то белое и текучее. И мы это лакаем, как кисоньки. Интеллектуальная мастурбация Иммануила Канта вызывает у меня ассоциации с этим млечнистым соком, выделяющимся из разломов на листьях бытия.

Фуко – мятежность Фуко выражается в первую очередь в том, что он пропагантировал антипсихиатрические идеи, так же ему принадлежит идея «Паноптикума», то есть метафизической тюрьмы, надзиратель которой видит каждого, а его не знает никто. Так же, имя этого философа упоминается в контексте анального отверстия, поскольку ему принадлежит высказывание: «Является ли прямая кишка могилой?»

Дальше, твоя пизда сладка как Деррида. Здесь я упоминаю Жака Деррида в связи со своей концепцией «кунилингвистики», и эволюционного формирования человеческой речи из ритмики движений сексуального соития.

Далее, начинается деконструкция самого стиха — внезапно, у персонажа к которому я обращаюсь, есть и пизда и хуй, то есть, он является андрогином, и я сравниваю гнозис с хуём Ребиса. Блаженный — тот кто постиг Ананду растворения в свете творца. Андрогин = Хуепёзд, ЙониЛинга. И мы поднимаемся к новым стадиям экстаза.

Но вдруг происходит некий страшный космический катаклизм — мы слишком высоко, ядовитый свет истины становится ослепляющим и Андрогин внутренне сгорает, причастившись яда познания — глаза пустеют, потому что в нём не остаётся больше его самого, один гнозис, в котором души сгорают подобно мошкам в пламени свечи.

Андрогин подобно Деннице срывается с небес с полыхающей жопой, а тоннель Хеметеррит это клипотический аналок аркана таро Звезда, то есть, это надежда в самом возвышенном смысле… Но Хеметеррит это отравленная, больная звезда.

Далее мой лирический герой созерцает твоё падение, вниз, по спирали, что наполняет мою душу состраданием и печалью (в этом стихе непонятно, являюсь ли я тоже падшим или остаюсь на небесах, но так то вообще по умолчанию — я там тоже где-то рядом падаю)

И вот «в твоих венах вьется Соль», то есть в Андрогине появилась материя, ты падаешь в Малькут и вочеловечиваешься, и единственный шанс на спасение — теперь это обнуление, выход за рамки всех контекстов. То есть тут вот в этом месте должно стать очень грустно, но при этом всё же появляется надежда… Ну если не на спасение, то хотя бы на выход из сансары.

Белые начинают

Ты думаешь, я как в разведке, как в долгом плену
без конца и предела
молчу, но я просто пытаюсь не сдохнуть в начале.
Я чёрная пешка на клетке (напомни войну, что не начата белой).
А тех, кто стоит со мной рядом, съедают с костями.

Сергеев

Команданте, за нами Рим, Воркута, Париж…
Мы стоим здесь насмерть. Нам хочется умереть.
И какая разница с чьих черепичных крыш
Нам плевать на жизнь, и тем паче плевать на смерть?

Начинают белые — правило номер раз.
На плацдарме клетчатом выстроены войска…
На потертых Ролексах время — четвертый час.
И кубинским ромом заполнено до виска…

Команданте, ваш Кристобаль на один патрон…
Чтобы выжить — не хватит, зато умереть — вполне.
Но… Враг растерян, сломлен, раздавлен и побежден
Без единой пули в этой смешной войне.

Маленький Принц

Как много не встреченных парусов!
Принцесс не спасенных, пустых лесов,
Печальных ослов и гундосых сов…
А, впрочем, не важно…

Не хватит на всех золотых дворцов
И принцев, и сказочных подлецов.
И вот ты на подвиг опять готов —
И мчишься отважно…

Наверное, ты в миллионный раз
Очередную принцессу спас.
Подумал уныло: «Не водолаз.
В последний. Довольно».

На тонкость твоих загорелых скул,
Как-будто кто охряных брызг плеснул,
Ты думал, что сможешь, ан нет… заснул…
И стало не больно.

Твой мир уместился в одной руке:
Вот роза в немыслимом колпаке,
Вот лис в замусоленном сюртуке
И мальчик лохматый…

И кажется, будто ты снова мал,
Ты папе удава нарисовал,
Который слона целиком сожрал
И выглядит шляпой.

Не падают звезды привычно ниц
И больше не слышно беспечных птиц,
И только измученный дремлет принц
На старом диване…

Последний из сказочных могикан,
Единственный выживший из землян…
Твой Лис не приручен, небрит и пьян…
И роза. В стакане.

Некому спеть Кобейна

Посвящение: тем, с кем уже никогда….

А помнишь, в детстве? На стенах — плакаты Кобейна,
На каждом квадратном метре — автограф маркером…
Курили на кухне, пьянели с бутылки портвейна,
На пятерых, с каким-то залетным маклером?

Мою «Кремону» помнишь, чехословацкую, белую?
С одной стороны вся дека была в подпалинах…
За струнами — стопом в Ёбург почти неделю,
Зато как она звучала незабываемо?

Мы знали все группы и песни их — по наитию,
Дарили друг другу кассеты с «Чижом» и «Чайфом».
Для нас каждый день был самым большим открытием
Мы жили под этим звучащим в колонках кайфом…

А помнишь, как гопота зажала нас по наводке?
За хвост и за гриву, за Васькину лилию в пол-руки?
Как мы спиною к спине стояли с бутылкой водки
И снегом потом отмывали разбитые кулаки?

Ты помнишь?… А сколько всего не случилось, не получилось?
Мы не смогли уехать с тобой на море…
Я не закончила ту, вполовину стены картину,
Не проиграла ни одного на районе боя.

А ведь договаривались с тобою, что я — принцесса,
Они нападают, а ты спасаешь меня из плена…
На том самом месте теперь эмбрионы леса
И нам не пятнадцать, и некому спеть Кобейна:

«My girl, my girl, don’t lie to me,
Tell me where did you sleep last night?»…

Пройдя по грани боли

Пройдя по грани боли, страха,
Вкусив едва ли Бытия.
Безумная несётся сваха,
Чтоб вновь сводить весь Мир с Ума.
Сомненья в Истине и Правде,
Противопоставив Гром Ветрам,
Губительно кусает пряха
За край немой веретена .

Страх испытать — не значит впасть в забвенье…

Страх испытать — не значит впасть в забвенье.
Что на своём прошел Пути,
Может подвергнуто быть тленью.
Обяжет вспомнить урок Боль,
На то хватило бы терпенья.
За подвиг тот, что был свершён,
Дар в срок — вознагражденье!
Но коль повторно придёт в лоб,
Пойми — теперь это Служенье…
Свободно выбрал каждый Рок
Взял иль принял нет в том значенья.
Но только Истинный Игрок
Его дублирует отважно!
Горящий посетил ли дом,
Крик услыхав протяжный,
Забыв себя Он ринется и дважды.
Ведь лик на то не обратит —
Герой Фемиде — страшен!

Что было — то и было…

Что было — то и было,
Ведь в прошлом всё равно.
Оставлено и скрылось
Судьбы веретено.
Та нить меж нами вилась
Казалось вечно, но…
Осталось сном, что снилось,
Другого не дано.
В тумане густом как вата
Забыты без счёта дни.
Бывает гложет память,
Но что же с той возни?
Мне снилось — глаз привычных..
Столь нежны касанья слов.
И запах Твой клубничный,
Теперь уж так давно.
То было проведенье,
Указ Судьбы перста.
Но кануло в забвенье,
Мечты — мечтам ведь так?
Окончено веденье,
Ведь силам есть конец…
И поглатило тленье
Иссякла эта твердь.
И всё же в глуби сужденья
Я знаю может быть,
Сведёт в ось все желанья,
Но стоит ли терпеть?
Терпеть не зная края,
И трепет двух сердец,
Окажется за гранью
Того, что ныне есть.

Смиренье — ключ к награде…

Смиренье — ключ к награде.
Сладость…
Придёт, лишь Истину как кладезь,
Открывшему сердец тайник,
И станет всё вокруг как миг.
И Время и Материй ценность,
И убеждения надменность,
Ничто Его не возмутит.
Порог тот пройден — Трон возник.
Но он не нужен ему больше.
Скромность — вот тот залог, что даст нам Вольность!

Cogos

Там где-то, за пятью океанами,
Дальше тех далей, что можно в сознанье представить.
Древний есть остров,
Названный предками мудрыми Cogos.
Хранится в тенях тех лесов, в тайне,
Нами негласно вожделенное знанье.
Таится в покое недосягаемом.
Под стражей непреступных стен храма.
Запечатанное за семью дверьми намертво…
Да на века…
Семь ключей спрятаны,
Глубоко в чащах острова.
Их стерегут звери могучие… Звери дикие…
Стерегут их свирепо и яростно…
Приведёт злой разве что рок,
На остров тот первооткрывателя незадачливого..
Но за все прошедшие века,
Не было ещё такого смельчака;
И память о тех временах, с коих пор
Не осквернялась смертными та земля,
Потеряна в поколеньях была.
Лишь лик святой, украшенный
Двоичным кодом богато,
Удостоит временами Cogos ока взглядом.
Для остальных, однако, на пути стеной встанет,
Тяжесть свинцовая тумана,
Остров что от посторонних глаз закрывает.
Такую сдвинуть не может даже
Бушующих в морях ветров ярость…

Но, как будто бы в дымке той что-то, видел, металось…
Это вечно-летящих морских птиц стая.
В напряженье дрожа, от всех концов своего хрупкого тела,
Вплоть до самых глубоких и мелких осколков достойных душь недр.
Мёртвой хваткой вцепившись друг в друга крылами;
Кругами летая, себя отвергают.
И даже перед грома раскатами
Не видно в них страха…
Как нет и назад пути…
Их стая обманута…
Преодолена давно грань невозврата,
И каждая птица в стае это знает.
С каждым новым порывом,
Всё с новой силой устремляются…
Они что угодно готовы отдать за право
Понаблюдать еще хоть раз,
На берегу за игрой боры с песками….

Мы друг друга путаем в Лжи…

Мы друг друга путаем в Лжи,
Забывая, что значит Жить.
Занимая ресурсы Сознанья
На пустые нелепые тайны.
Ведь, задумавшись глубже, понятно,
Что всё то, что мы упомянем
Тут же станет реально внезапно,
Но лишь там где это осядет
Как естественно прочное знанье.
А кому кроме нас это важно?
Не тому, ведь, кому это скажем,
А лишь нам всё это сказавшим.
И годами за собой это тащим
Всю ту Ложь, что была нам столь важной,
Не пытаясь даже казаться,
Ведь, на всё ресурса не хватит.
Всё в пятно реальности смазав,
И запутавшись не останется шанса.
Не задумайтесь люди напрасно,
Не оставшись к себе безучастным.
Ведь, для каждого Быть в Жизни страшно,
Но иллюзии прелесть продажна.
Лишь себя обманув Ты обманешь,
Заплатив непомерную плату.

Я был рождён, не зная горя…

Я был рождён не зная горя.
Не знал ни страха ни забот.
Но Проведенье одарило
Наградой Тысячи Богов.
Та Сила, что внутри хранится
Была пороком для жрецов.
Но вот порыв Души стремится
Освободиться от оков!
Цепей сужденья, предрассудков,
От Всех, что держат на Земле.
Лишь привкус искренности терпкой,
Он горечью напомнит мне.
Что нет страдания на Свете,
Кроме того, что на Земле,
Сами Себе вменяют Дети
В Своей Свободной Стороне.

Назад Предыдущие записи